Стартовая

Русско-немецкий интернет-журнал inter-focus.de

Гёте-Олимпиец в новом тысячелетии

 

Превращение «бурного гения» в Олимпийца

Всю жизнь он был занят поисками «воды живой». Он прошел период смутного брожения и хаотического бунта, период «бури и натиска», высшим выражением которого стали юношеская драма «Гёц фон Берлихинген» и прославленный роман «Страдания молодого Вертера». Роман вобрал в себя дух времени. Наполеон, сын революции и её завершитель, как личность – антипод Вертера,  возил его за собой во всех походах. Он различал под сентиментальной оболочкой и туманностями мировой скорби семя мятежного огня, духовного бунта, которому суждено было вспыхнуть мировым пожаром. Эпоха Вертера вновь поставила перед личностью гамлетовский вопрос – «быть или не быть». Вертер выбрал самоубийство, Наполеон – действие, а Гёте – путь творчества во имя вечности и на пользу грядущих времен.

В отличие от Флобера, признавшегося: «Эмма Бовари – это я», Гёте не считал Вертера своим автопортретом. Но Эккерману, который стал его незаменимым помощником в последнее десятилетие жизни, и к книге которого «Разговоры с Гёте» мы отсылаем всех, он сказал: «Вертер – это существо, которое я, подобно пеликану, вскормил кровью собственного сердца». Сам Гёте охарактеризовал своего героя так: «Он погружен в сумасбродные мечтания, силы его подорваны философствованием, и гибнет он вследствии несчастных страстей». Как тут ни вспомнить знаменитые пушкинские строки: «И всюду страсти роковые, / И от судеб защиты нет»... Гёте остерегался перечитывать этот роман: «Сплошные вспышки пламени. Мне страшно это читать». Ему удалось в отличие от Вертера «вырваться из разбушевавшейся стихии».

Гёте – в высшей степени self-made man. Он начал ваять свой дух рано. Самовоспитание - очень немецкая черта, отличающая немецких филологов и философов ХVIII века. Гёте принадлежал этому веку, рациональному и сентиментальному одновременно, и носил в себе его сильнейшие инстинкты. Он был человеком страстей, и это проявилось в его «Гёце» и «Вертере», но он заставил себя их обуздать. «Бурный гений», «штюрмер» сознательно превращается в человека строгой самодисциплины. Он преодолел и осудил преувеличенную чувствительность, бесплодные титанические порывы, устремление к идеальному, революционному. Восходя (восходя, не возвращаясь!) к естественности Ренессанса, Гёте опирался на историю и естествознание, на Спинозу и античность. Он стал сам себе Пигмалионом.

Wittenberg10 022

«Гёте  создал сильного, высокообразованного, во всех отношениях физически ловкого, держащего самого себя в узде, уважающего самого себя человека, который может отважиться разрешить себе всю полноту и всё богатство естественности, который достаточно силён для этой свободы; человека, обладающего терпимостью, не вследствие слабости, а вследствие силы, так как даже то, от чего погибла бы средняя натура, он умеет использовать к своей выгоде; человека, для которого нет более ничего запрещённого, разве что слабость, всё равно, называется она пороком или добродетелью... Такой ставший свободным дух пребывает с радостным и доверчивым фатализмом среди Вселенной, веруя, что лишь единичное является негодным, что в целом всё искупается и утверждается, он не отрицает более...»Таким виделся Гёте Фридриху Ницше в августовские дни 1888 года.

Wittenberg10 023

В Веймаре, куда он был призван для дружбы и муз молодым герцогом Карлом Августом, он нашёл обстановку, соответствующую его склонностям. Он стал министром маленького государства – герцогства Саксен-Веймар-Эйзенах, понимая свою задачу как устроительную, воспитательную, образовательную. Лишь духовное воспитание человечества могло, по его мнению, совершенствовать социальные отношения.

Ему было почти тридцать лет, когда он загорелся новой художественной страстью – изваять свой дух. Потребность в совершенной форме привела его к античности. Отъезд из Германии и двухлетнее путешествие по Италии имело своим следствием превращение Веймара в «немецкие Афины». Именно благодаря Гёте в общее понятие о культурном человеке с тех пор вошло требование усвоения им основных начал античной мудрости и античной красоты.

Бурный гений в юности, он сознательно становится Олимпийцем, ему теперь по душе Аполлоновское начало, светлая гармония созерцателя. Он будет лишь изредка прикасаться к Дионисовой стихии, к стихии восторга и самозабвения,  экономно расходуя этот огонь. Гёте себе не позволил стать Вагнером, сознательно отказавшись от варваризма архаики. «Бурный гений» превратился в классика, человека строгой самодисциплины. Он был врагом варварства, и хотя он как гуманист терпеть не мог «креста», он склонялся перед нравственной культурой христианства, перед его антиварварской тенденцией смягчения нравов.

Развитие Гёте повторяет развитие европейского человечества: от стихийности, от первобытности – к порядку и законности. Развитие (Entwicklung) – его любимое понятие. Один из основателей научной теории биологического эволюционизма, Гёте не мог мыслить иначе как этой категорией.

Отношение  Гёте  к революции

Гёте вернулся в Веймар за год до Великой французской революции, к которой он отнесся негативно. «Свободой и равенством мы тешимся в пылу безумия»  – вот его ответ якобинцам. Свобода, Равенство, Братство – под этими лозунгами французские просветители готовили революцию, с этими словами на устах парижский люд крушил Бастилию. «Свобода! Свобода!» – восклицал умирающий Гёц, его Гёц. Вскоре эти слова набухнут и станут сочиться кровью. Он не стал другом Французской  революции. Рискуя получить еще больше упреков в том, что он стал «княжеским прислужником», Гёте однозначно осуждал «революцию черни». «Ни одна революция не обходится без крайностей. При революции политической обычно хотят только одного – разделаться со всевозможными злоупотреблениями; но не успеешь оглянуться, и благие намерения уже тонут в крови и ужасе». Гёте это предвидел. Он осуждает тех, кто творит насилие, революционный террор, и тех, кто его вызвал, спровоцировал, т.е. правительство, неспособное своевременно провести реформы. Время все расставило на свои места, доказав правоту Олимпийца.

Нам, кому довелось жить в стране, прошедшей через огонь, кровь и ужасы нескольких войн и революций, полезно, осмысляя наш жизненный и исторический опыт в новом тысячелетии, познакомиться с мыслями  Гёте о революции, свободе, об отношениях между народом и властью, с его требованиями к государственному деятелю. Мы ведь люди политизированные. Нас волнуют эти проблемы. Высказывания Гёте интересны уже тем, что это не умозрительные рассуждения великого долгожителя, а мысли человека, посетившего мир «в его минуты роковые»: он был живым свидетелем Семилетней войны в Германии, войны США за независимость, Французской революции и, наконец, всей наполеоновской эпопеи.         

Гёте был человеком консервативных политических взглядов. Для большинства из нас консерватизм – это нечто со знаком минус. Это последствия советского образования. Консервативность –  не синоним реакционности. Тем не менее, на Гёте часто нападали за консерватизм. Он обижался и категорически возражал против титула «Друг существующего порядка». Он говорил, что согласен быть его другом лишь при условии, что этот порядок разумен и справедлив. Гёте говорил, что он никогда не сочувствовал произволу власть имущих и убеждён, что ответственность за революции падает не на народ, а на правительство: «Революции невозможны, если правительства всегда справедливы, всегда бдительны, если они своевременными реформами предупреждают недовольство, а не противятся до тех пор, пока таковые не будут насильственно вырваны народом». Но где взять такие правительства?!

«Если бы я был владетельным князем, – заявил он Эккерману, – я никогда бы не делал первыми людьми в государстве тех, что выдвинулись мало-помалу, благодаря своему рождению и старым заслугам, и спокойно шагают по проторенному пути, от чего большого толку, конечно, не бывает. Будь я государем – я бы окружил себя молодыми людьми, но, разумеется, одарёнными проницательным умом, энергией, к тому же доброй волей и по самой своей природе благородными.... «Таланту – широкая дорога!» – девиз Наполеона, который обладал исключительным чутьём в выборе людей». Как жаль, что современные демагоги (первоначальный смысл этого греческого слова – водители народа) не читают ни Гёте, ни Наполеона, а не мешало бы ...

Гёте считал обязательным для владетельного князя или будущего государственного деятеля самое разностороннее образование, ибо «разносторонность – неотъемлемая составная часть его ремесла». Обратите внимание! Гёте, которого то и дело упрекали в аристократизме, как, кстати говоря, и Пушкина,  говорит не о божественном праве монарха, а о ремесле! И повторяет это неоднократно: «Самое разумное, чтобы каждый занимался своим ремеслом, тем, для чего он рожден, чему он учился, и не мешал бы другим делать то, что им надлежит. Пусть сапожник сидит за своей колодкой, крестьянин ходит за плугом, а правитель умело правит народом. Это ведь тоже ремесло, которому надо учиться и за которое нельзя браться тому, кто этого делать не умеет». Но в стране, где было обещано каждую кухарку научить управлять государством (и управляют до сих пор, несмотря на катастрофические последствия), разносторонность – непозволительная роскошь. Впрочем, и вожди третьего рейха выше среднего образования не поднимались: тоталитарному режиму большего не требуется.  Гёте прожил долгую жизнь. Естественно, что его представления менялись. Вот как зрелый Гёте понимает личную свободу:  «Странная эта штука со свободой, – её не трудно достигнуть тому, кто знает себя и умеет себя ограничивать.... Пускай человек имеет столько свободы, чтобы вести здоровый образ жизни и заниматься своим ремеслом, и этого достаточно, а такой свободы может каждый добиться».

Всем, кому с младенчества вдалбливали: каждый должен трудиться для общего счастья, ибо такова необходимая предпосылка счастья личного, не лишне познакомиться с соображениями Гёте по этому поводу: «Я всегда считал, что каждому следует начать с себя и, прежде всего, устроить своё счастье, а это уж, несомненно, приведет к счастью общему. Вообще же учение Сен-Симона представляется мне абсолютно нежизеннным и несостоятельным. Оно идёт вразрез с природой, с человеческим опытом, со всем ходом вещей на протяжении тысячелетий. Если каждый будет выполнять свой долг, усердно и добросовестно трудясь в сфере своей непосредственной деятельности, то и всеобщее благо будет достигнуто». Вспомните студенческую юность, свой конспект ленинской статьи «Три источника и три составные части марксизма»! Социалист-утопист Сен-Симон проходит по ведомству третьего источника. Маркс не внял предостережениям Гёте, а мы за его самонадеянность заплатили с лихвой. Так пусть наши дети и внуки  помнят завет Гёте, ведь он «сработает» и в новом тысячелетии. 

«Поэтическим переживанием» французской революции и последовавшей за ней череды войн стала эпическая поэма  «Герман и Доротея» (1797), написанная гомеровским стихом. Сам Гёте назвал ее «немецкой идиллией». Его позиция вполне ясна:

        Нет, я людей не хотел бы в таком исступленье безумном

        Снова увидеть. Отрадней смотреть на свирепого зверя.

        Пусть не твердят о свободе, уж где управлять им собою?

        Дай только им разгуляться, и сразу выйдет наружу

         Тёмное, злое, что было законом оттиснуто в угол.

        Тот, кто во дни потрясений и сам колеблется духом,

        Множит и множит зло, растекаться ему помогая,

        Тот же, кто духом незыблем, тот собственный мир созидает.

        Нет, не германцу пристало ужасное это движенье

        Продолжать и не ведать – сюда иль туда повернуться.

В этой поэме Гёте пошел наконец , как он выразился, «навстречу пожеланиям немцев», и они были бесконечно довольны. Они готовы были простить ему строки, написанные в соавторстве с Шиллером по поводу «вдруг» ожившего стремленияя немцев к единству:

         Нацией стать – понапрасну надеетесь, глупые немцы.

         Начали вы не с того - станьте сначала людьми.

Гёте сдержанно относился к патриотическому энтузиазму вообще, и немцев в частности, опасаясь всплеска тупого национализма. Он не был равнодушен к судьбам Германии и считал, что у немецкого народа, «столь достойного в частностях и столь жалкого в целом», будущее еще впереди. Консерватизм Гёте был прочен, он не считал, что народ и вправду пробудился. Приоритет общечеловеческого перед национальным – вот, что завещал немцам Гёте, потому он и не «вписался» в идеологию третьего рейха.

Участие Гёте в битве за Германию в ХХ веке

В 1932 году в  условиях надвигающегося нацизма отмечалось 100-летие со дня смерти Олимпийца. Эстафету Гёте принял Томас Манн. Он подготовил к юбилею два доклада – «Гёте как представитель бюргерской эпохи» и «Путь Гёте как писателя». Ситуация была тревожной, националистические страсти в Германии накалялись. И вот Томас Манн напомнил своим соотечественникам, каким нападкам подвергся Гёте более чем 100 лет назад, в 1813 году, когда он прослыл человеком без отечества, лишенным патриотизма, чуть ли не врагом Германии. Томас Манн процитировал в защиту Гёте слова его современника, видного публициста и литературного критика  фон Энзе: «Это Гёте-то – не немецкий патриот?! В его душе давно сосредоточилась вся свобода Германии и стала там, к нашему общему благу, образцом, примером, основой нашего развития. В тени этого древа мы всё. Ничьи корни не входили в нашу отечественную почву прочнее и глубже, ничьи сосуды не пили её соков истовей и упорней». Фон Энзе призывал своих соотечественников опомниться и подумать, на кого они поднимают руку: «Если ты написал «Гёца», «Фауста», «Германа и Доротею», то тебе позволено сколько угодно космополитизма, ты всё равно будешь излучением немецкой идеи, национальным поэтом.  И Гёте им был. Монументально-немецкое он выражает в эстетически благословенной форме, образуя связь между Германией и миром, без знаменитого Deutschland, Deutschland über alles».

В споре об истинном и ложном патриотизме, которые еще велись в 1932 году (времена были вегетарианские), Гёте, как видите, принимал участие. Томас Манн пытался достучаться до своих соотечественников и объяснить им, что истиная любовь к отечеству состоит не в восхвалении его в противовес другим странам, не в превознесении до небес всего национального, не в трескучих лозунгах (вся эта лексика третьего рейха «германцы-арийцы», «кровь», «почва», «народ», «раса» уже была в ходу и ему претила), а в осознании достоинств и слабостей своей страны, в действиях, направленных на её совершенствование, не в смертельной ненависти к соседям, а в уважении к иному.

Мысль Гёте предвосхитила те процессы, которые мы сейчас переживаем: создание единой Европы, международной интеграции, международного валютного фонда, общей европейской валюты, Интернета, и т.д. Разумеется, Гёте был далек от детализации, но он провидел сам процесс социального развития, в котором общечеловеческое постепенно должно взять верх над национальным. Лишь немногие умы готовы были с ним согласиться. Я бы сказала, что и сегодня у Гёте немало противников.

В 1939 году Томас Манн, находившийся в эмиграции в США, публикует роман «Лотта в Веймаре». Гёте понадобился Томасу Манну как единомышленник, как своего рода медиум, как рупор его собственных выстраданных мыслей. Именно Гёте, переживший разлад с собственной нацией, подходил Томасу Манну более всего. В этом романе Томас Манн широко использует высказывания Гёте, но параллельно вводит слова, мысли, которые могли бы принадлежать Гёте, если следовать логике этой личности, логике его опыта, логике художественной правды.

«Они меня терпеть не могут – ну что ж, я их тоже терпеть не могу, так что мы квиты. У меня своё немецкое естество – черт побери их вместе с их злобным филистерством, которое они так именуют. Они думают, что Германия – это они, но Германия – это я, и если бы даже она вовсе погибла, она продолжалась бы во мне...» Некоторые суждения Гёте о немцах горьки: «Не случайно, что естественное отвращение к жизни преклонных лет у  Фридриха Второго облеклось в  форму изречения: «Я устал править рабами»». Это суждение сразу вызывает в памяти лермонтовскую характеристику России – «страна рабов, страна господ», слова Чернышевского о том, что в России «сверху донизу все – рабы», признание Чехова о том, что он по капле выдавливает из себя раба. Гёте не приходилось этого делать, он никогда не был рабом, он не холопствовал, и он свое слово сказал раньше русских литераторов.

В 1949 году  в Германии отмечали 200-летие Гёте.  Томас Манн после 16-летней разлуки с родиной приехал в Германию опять ради Гёте и выступил с речью и во Франкфурте, и в Веймаре. К этому времени он закончил свой знаменитый итоговый роман «Доктор  Фаустус. Жизнь немецкого композитора Адриана Леверкюна, рассказанная его другом», книгу, в которой гётевское начало упрятано очень глубоко. Музыкант Адриан Леверкюн , пытающийся выйти из тупика бесплодия, решается на сделку с чертом и в конце терпит поражение, погибает. Очень многие увидели сходство ситуации с «Братьями Карамазовами», но бесконечно глубже и важнее связь этой книги с гётевским « Фаустом». Фауст, как вы знаете, заключил союз с Мефистофелем. Сделка с чертом – искушение глубоко старонемецкое, Гёте позаимствовал этот мотив из средневековой легенды. В ХХ веке, в свете тех страданий, которые принёс в мир немецкий нацизм, причем принёс не только евреям, пережившим Холокост, но и европейским народам, а также и тем, кто развязал вторую мировую войну, т.е. самим же немцам, в свете этого страшного опыта темой немецкого романа неизбежно должна была стать сделка, сговор с дьяволом. Трагическая судьба художника содержала в себе намёк на судьбу общества, которое, пытаясь выйти из тупика, бросается в «объятья черта». Речь идет о Германии, которая, переживая жуткий кризис после проигранной Первой мировой войны, вверила себя Гитлеру в надежде спастись, не задумываясь над дьявольскими средствами «спасения».

В мае 1945 года Т.Манн в Америке сделал доклад «Германия и немцы», где говорил, что нет двух Германий – хорошей и плохой, доброй и злой. «Злая Германия – это и есть добрая, пошедшая по ложному пути, попавшая в беду, погрязшая в преступлениях и стоящая теперь перед катастрофой. Вот почему для человека, родившегося немцем, невозможно начисто отречься от злой Германии, отягощённой исторической виной,  и заявить: – Я – добрая, благородная, справедливая Германия. Смотрите – на мне белоснежное платье. А злую я отдаю вам на растерзание».

Так вот, Т.Манн считал пошлым делать из Гёте представителя «доброй» Германии. Слишком велик был Олимпиец, чтобы быть только добрым, а в немецком величии всегда есть что-то от «злой» Германии. «Сумрачный германский гений» – это сказано Блоком не для рифмы.

Падшая Германия нуждалась в Гёте. Неслучайно Гюнтер Грасс, ударивший в «Жестяной барабан» (1959), сокрушая традиционные авторитеты во имя расчёта с преступным прошлым, ввёл в свой гротескный роман Олимпийца. Пусть он фигурирует в нём лишь как символ (в конце концов, сам Гёте признал: «Всё преходящее – лишь символ»). Он – носитель здорового начала. Его присутствие в этой книге, горькой и издевательской одновременно, подаёт немцам надежду на выздоровление. От него исходит здоровая энергетика, в которой нуждается больное время.

Герман Гессе, ещё один великий гётеанец ХХ века, убедительно писал о невероятной актуальности Гёте. Лучше, чем сказано им в статье «Благодарность Гёте» (1932), написанной по просьбе Ромена Роллана для журнала «Эроп», мне не сказать, а выражены мои заветные мысли,  потому – слово Гессе: «По многим признакам я могу заключить, что немецкая молодёжь сегодня едва ли знает Гёте. Видимо, её учителям всё же удалось внушить к нему отвращение. Если бы я руководил средней или высшей школой, я бы вообще запретил чтение Гёте и разрешал знакомство с ним лишь в качестве высшей награды самым лучшим, самым зрелым, самым достойным. И тогда бы они с удивлением открыли, с какой непосредственностью он ставит перед сегодняшним читателем главный сегодняшний вопрос: вопрос о судьбе Европы». Хотя Гессе на рубеже 60-70-х годов на короткое время оказался кумиром «бунтующей молодёжи», ему не довелось стать ни директором школы, ни ректором университета, ни тем более министром образования и культуры. Всё осталось на своих местах. Гёте всё ещё ждёт, когда молодёжь в своих духовных поисках выберет  его своим спутником, товарищем и вождём. Сто раз прав Ницше, утверждавший, что Гёте в своём зрелом художественном воззрении настолько опередил ряд поколений, что влияние этого гения вообще ещё не обнаружилось и что время его ещё впереди.

  Последнее эссе Томаса Манна «Три гиганта» (1949) посвящено трём немецким гениям –  Лютеру, Гёте и Бисмарку. Благодарные немцы изображали отца нации, «железного канцлера» Бисмарка, у наковальни, в фартуке кузнеца, кующего мощь империи. Впечатляющий символ. Грохот его молота был слышен всем даже в начале ХХ века. Но большие поэты способны уловить тонкий звон самой маленькой наковальни. Конечно, нужно обладать слухом Мандельштама, чтобы «на каменных отрогах Пиэрии», когда «бежит весна топтать луга Эллады», услышать за хороводами Муз незамысловатую песенку, что «молоточками куют цикады»... Однако перед лицом Вечности стрекотанье цикад и гром победы – это лишь звуки, оглушительные или едва различимые – но только звуки. Гёте ощущал бесконечное и божественное в любом проявлении жизни. Обоготворение жизни и есть его главная мудрость. Олимпиец-Гёте ковал сокровища духа для немцев и человечества, которому он принадлежит, но  при этом он ковал ту цепь времён, которая одна и способна соединить нас с Вечностью.

Грета Ионкис (Кельн).
Профессор, доктор филологии,

член Международного ПЕН-клуба.

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 4.50 [1 Голос]

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Яндекс.МетрикаЯндекс.Метрика: данные за сегодня (просмотры, визиты и уникальные посетители)
Рейтинг@Mail.ru

Быстрый контакт






Последние комментарии