Литература

Литература

«Пространство вытеснения»

oblozhka f41В июле 2017 года в Санкт-Петербурге издательство «Супер» опубликовало сборник  стихов «Пространство вытеснения», который пополнил коллекцию книг русского зарубежья.

В названии сборника «Пространство вытеснения» есть нечто сюрреалистическое. И поэзия, представленная в нём, отличается использованием аллюзий и парадоксальных сочетаний форм, сочетаний сна и реальности.

 

Существует старая, ещё пушкинских времён, традиция создавать поэтические группы и объединения. При этом совершенно необязательно, что объединившиеся поэты, априори являются литературными единомышленниками. Такое объединение – это способ защиты от окружающей среды, которая,  может быть, не всегда дружелюбной. И именно общая книга и общая любовь к русской поэзии и закрепили объединение поэтов: Михаил Аранов, Сергей Викман, Ольга Кудрявцева, Виталий Шнайдер.

Эмиграция – всегда  провинция. Люди уезжают из родной страны, но не рвут с ней живой связи. Это продолжение прежней жизни, но не внутри страны, а вне её. Изнутри и  снаружи видится  жизнь нашего Отечества  по-разному. Глядя  со стороны, видно многое, чего не заметно, пока  живёшь на Родине. Память  о том, что было Там, помогает жить Здесь.

Именно в этом и есть неординарность поэзии русского зарубежья.

Все,  представленные в книге поэты, до изумления разные: живописный, тонкий лирик Михаил Аранов. Несколько маньеристский Сергей Викман, где характерна изощрённость слога и  нередко — усложнённый синтаксис, аллегорическая образность. Графически строгая, прозрачная Ольга Кудрявцева. И полный тревожных предчувствий Виталий Шнайдер. Именно из-за этой многоцветности книжка их стихов кажется весьма интересной. Каждый поэт – новый поворот. И за каждым поворотом обязательно открывается яркий, самобытный поэтический ландшафт, который хочется детально рассматривать, смакуя нюансы, и по-своему домысливая осознанные недосказанности.

Юрий Кудлач, Михаил Аранов (Ганновер)

Михаил Аранов

Черный пролёт

Если б было, чем дорожить.

А тревогу раздать домам.

По уютным их окнам – глазам

полоснуть от щеки до щеки.

Захлебнутся в крике звонки.

И ступени под сотнею ног

задрожат, как изломы строк,

как под синею жилкой пульс.

Лишь в последний момент не трусь,

когда крикнут: «Бери, он наш!»

Вот пролёт и последний этаж.

Сам себе говорю: «Не жить».

Если б было, чем дорожить...

Этот приговор  – наповал.

Но я хлеб у детей не крал.

И не крал я цветы с могил.

И у нищих не крал пальто.

Может, Бог бы меня простил,

если б было за что.

И в смятении, в желтом бреду

сам не знаю, куда иду.

И на чью-то беду. И на чью-то беду.

На кого-то такого же вдруг набреду.

Поминальная молитва


Памяти О. Л.

Мы лишь космическая пыль

в потоках солнечного света.

В степи заброшенной ковыль

позёмкой медленной одета.

Кружится снежная крупа…

И гул протяжный над землёю.

Куда ведёт меня тропа

своей железной колеёю?

Турецкий рынок, синагога,

убогий православный храм.

И к Богу долгая дорога

по неисхоженным следам.

Стремглав промчались ввысь стрижи,

как клочья воинской хламиды.

И сквозь цветные витражи

сияет свет звезды Давида.

Закрытый чёрный гроб. И кантор.

И древние как мир слова.

В них отзвуки священной мантры*.

От них светлеет голова.

И в памяти печальный миф:

то ль посох Ксении Блаженной,

то ль меч воителя Юдифь,

иль тени падших в дни сражений.

Как в час затишья после боя

помянем. Бог и с ней, и с ним.

А завтра    встретимся толпою,

но с горькой чаркой погодим.

.
*Священный текст.

Предчувствие войны

Сижу в кафе на улице под тентом.
И замер мир. Недвижна тишина.
И горький вкус зелёного абсента
пролился в сумрак серого окна.
Фигуры движутся, размыты, как во сне.
И виснет шаг их плавно на полтона.
И лица опрокинуты во мгле,
как будто ждут открытия кингстона.
Чтоб всё снесло. И всё пошло на дно.
Чтоб крик о помощи завяз в тягучей вате.
Моих стихов прокисшее вино
нальют в стаканы к этой знатной дате.

Опять зима

Опять зима, как питерская осень.

И мелкой сеткой сонные дожди.

Опять душа покоя тихо просит.

Но вторит эхо: «Счастья уж не жди».

Не жди напрасно, вот усталость схлынет.

И смертный полог застит вдруг глаза.

Камин у ног погаснет и остынет,

и не нагрянет вешняя гроза.

И ни звезды и ни креста.

И мутный диск там тени водит.

И жизни миг. И неспроста

там путник дом свой не находит.

Мысль начинает новый круг:

«Когда-нибудь на этом свете

мы будем счастливы, мой друг»*…

За эту жизнь мы все в ответе.

Когда проснёшься на рассвете,

зажги в окне своём свечу…

Я постою и помолчу.

Я постою и помолчу.

Твой свет помог с пути не сбиться.

У незнакомого крыльца

помог святой водой напиться

под трели раннего скворца.

И снова тот же вечный круг:

- Мы будем счастливы, мой друг.

Когда-нибудь, когда-нибудь…

Ты моё имя не забудь.

Какую ночь мне всё не спится.

Не дай повеситься, иль спиться…

Мы будем счастливы, мой друг.

Мы будем счастливы, мой друг.

 * Н. Каржавин

Старый сад

Печалью вечною измены

ласкает тонкая вуаль.

И закрывает лик надменный

небрежно брошенная шаль.

Так прелесть в запустении сада

нежданно порождает страх:

вдруг юной зелени каскады

пронзает мёртвых веток прах.

Средь буйства трав: осоки клонов

и сныти блеклой белизны,

как дар из княжеской казны 

тяжёлые цветы пионов.

Забор    изломанные линии.

Здесь ядовитый борщевик

наладил строй. Пред ним поник

изнеженный куст жёлтых лилий.

Стоит по пояс лебеда.

Как будто скорая беда

её торопит жить всечасно.

И это, верно, не напрасно:

звенит хозяйская коса…

А утром выпадет роса.

Хозяин пьян. Он ждёт молодку.

Глядит задумчиво в окно.

Но счастья нынче не дано.

Утешится стаканом водки.

Средь ботанических услад,

для грусти  – вечное забвенье.

Какое сладкое томленье –

ночной жасмина аромат.

* * *

Дождь по беседке, как веришь  – не веришь.

Волосы – чёрной смолой.

  Слышишь, шевелятся, будто, ветки.

Я задыхаюсь, постой.

Волосы пахнут дождём и ромашкой.

Слышишь, стоят за спиной...

Полно,

то дождь запрягает упряжку

старых коней за водой.

Дождь по беседке, как веришь – не веришь.

Ливень рекой, не уймёшь.

Слышишь, кого ты сейчас вспоминаешь?

Слышишь,

закончится дождь, не уйдёшь?

Коричневый странник

Вы поблекли. «Я странник коричневый весь»*.
Даже память о прежних свиданьях истлела.
Но нежданно вдруг что-то забытое здесь
заставляет меня оглянуться несмело.

Проезжая ваш ветхий, заброшенный дом
в дребезжащем на стыках старинном трамвае,
в горле чувствую ком, тот горячечный ком.
Почему    я не знаю, не знаю, не знаю.

Я иду средь отчаянно юной толпы.
Ветром невским, холодным простужен.
Я заброшен сюда не капризом судьбы,
но уже никому здесь не нужен.

Канул сон. Фиолетовый сон.
Вы опять предо мной в бледно-розовом платье.
Я дарю нерасцветший пиона бутон
торопливым и горьким объятьям.

Вы поблекли. Я странник коричневый весь.
Я странник коричневый.


* Л.Мартынов.

Сергей Викман

* * *

Раз нет надежды и любви

пустеет дом по вечерам

деревьев призраки одни

приходят к запертым дверям

где нет надежды и любви

густеют тени по углам

и тянут к окнам фонари

дорогу зябнущим кустам

хоть нет надежды и любви

и стынет время по ночам

ложатся крылья от свечи

к твоим опущенным плечам

* * *

Вы к вечеру сегодня так грустны

и так изящно тонки Ваши руки

вы ждёте наступления весны

и вновь со мной играете от скуки

зачем смотреть в замёрзшее окно

и кутать подбородок в пёстрой шали

хоть до зимы ещё так далеко

но мы опять помиримся едва ли

едва ли Вам удастся как всегда

меня сманить изящною рукою

я слишком склонен к зимнему покою

и Ваша грусть возможно неспроста

* * *

Их эти шарфики и пёстренькие шали

и блузки часто так раскрыты на груди

что цвет их глаз запомнится едва ли

хоть как на них ты с изумленьем не гляди

опять же юбки в сочетании с походкой

а также шорты и лосины по весне

в них бедра кажутся раскачанною лодкой

которая плывёт рекою в сладком сне

* * *

Переулки отелей на Сен Луи и мосты
через Сену в еврейский квартал Маре
чуть заметно дрожали сквозь дождь в октябре
ветки мокрых деревьев свисая черны и пусты
за мостом продавали с чадящих жаровен каштаны
букинистов тянулись ряды жгли клошары костры
и две осенью пьяных под вечер сестры
две не очень веселых весёлых и старых путаны
на прибрежной скамье разложили простую закуску
ветер с Сены одной чуть распахивал блузку
и опавшие к вечеру листья платанов кружил
между старых отелей на счастье для нас ворожил

* * *

Как говорил Ли Бо однажды

для доброй выпивки нужны

луна на небе чувство жажды

и в доме тени от луны

но изучая эту лемму

не исчерпать ее до дна

не жажда создаёт проблему

и к вечеру луна видна

а вместе с нею тени тая

таят себя среди вещей

но пить не тянет ощущая

пустыню в комнате своей

* * *

В этой клетке живет заболевший сверчок

он почти не поет и не пьет он почти

но об этом конечно хотя бы сегодня молчок

лучше что-нибудь снова Ван Вэя прочти

среди крыш затаилась на небе чужая луна

в клетке бьётся старинный тоскующий джаз

а за окнами снега с тоской прибавляет зима

в январе с февралём это будет конечно не раз

* * *

И только утром понемногу понимаешь

как был неправ вчера и очень заблуждался

приход катарсиса в похмелье ожидаешь

хоть ничего хорошего конечно не дождался

и пить не стоит теплое бутылочное пиво

да и вином с утра не следует наверное лечиться

когда все утро за окном мелькает как на диво

какой-то ангел непутёвый или птица

Ольга Кудрявцева

* * *

Здесь тонкий сумрак, и в окошках

слюда задумчиво блестит.

И месяц лапкой жёлтой кошки

надумал озеро блюсти.

Свивает осень паутинку.

И дождь лопочет невпопад.

Прохожий топает в ботинках

по лужам – просто наугад.

Фонарь повесил в бездорожье

три робких пальчика-луча:

- Ах, только будьте осторожны!

Легко все спутать невзначай.

Попасть за этот сумрак тонкий,

где средь домов бетонных плит

чужое прошлое ребёнком,

ребёнком брошеным стоит.

И так становится тревожно,

незвано,

грустно,

горячо...

Ночь, словно кошка, осторожно

потёрлась о моё плечо.

* * *

Потускневшие листья
по земле растеклись,
и средь тёмных стволов,
обнимающих ветками небо,
ветер замер за миг
до того, как зажглись
отражения звёзд на воде,
словно крошки упавшие хлеба.

Словно в этом покое

колышется ночь,

зарождается нового

утра тугое движенье.

И безмолвствует время,

не в силах помочь,

повторяя беззвучно в себе,

как на глади воды, отраженье.

Повторяя в себе

этот зов тишины

и длинноты стволов,

и рассеянность листьев опавших,

и неясную завязь

не сказанных слов,

и блужданья осенних ночей,

и сиротство...

* * *

Сердца своего не слышу.

Видно, с ним я не в ладу.

Под летящей неба крышей

в свете фонарей иду.

Надо мной листвы сплетенье.

Только каждый лист дрожит,

лёгкой тенью, чуткой тенью

по асфальту ворожит.

Сам не знает, что бормочет,

россыпью припав к плечам,

этот дождь, что мелко точит

тёмный воздух по ночам.

Днём он спать ложится в тучи,

ну, а ночью – тут как тут.

Слышу: медленно, певуче

струи – сердце в дождь крадут.

Струи, сердце отлучая,

застучатся по листам,

заколышут, закачают,

растеряют по мостам.

Сонно помолчат с минуту,

воду возмутив в реке,

и замечутся, как-будто

птичка бьётся в кулаке.

***

У террасы вьюнок продрог.

Гаснет день – слишком мало света.

Пробиваясь через просветы

среди листьев, лучи повисли.

Так же вот проникают мысли.

Проливается смысл, врастая

в обезличенность будней. Тает,

просочившись через мембрану,

женской клетки меняя тело,

первый вздох – ци, семечко, прана.

Видишь? Бабочка к нам слетела –

словно свет свечи на полотнах

Джотто – так легка, беззаботна.

Всё есть случай. Слепой, капризный.

Легкомыслен случай-повеса!

Он, шутя, приносит смещенье

тектонических глыб, смешенье

красок, смыслов... Как замесов

много новых — как глины много!

И для обжига печь готова.

Хаос – в нем рождается слово.

И в звучанье первого слога –

крыльев шёлковых шевеленье –

лучик, случай, бабочка: Бог.

У террасы вьюнок продрог.

Гаснет день...

***

Мне с Вами холодно.

И холодно без Вас.

А благодать

всё не спешит спуститься.

И сердце крылышками хлопает,

как птица.

И вот – я перед Вами

без прикрас

посередине матушки-Европы...

И мой оптимистический запас,

периодически мне кажется,

ухлопан

почти что полностью, поверьте.

Здесь, у нас

осадки ожидаются лишь в среду.

Голубизной,

впадающей в экстаз,

глядит с высот сиятельная даль

на эти маленькие радости и беды

и обещанья шлет.

...А я – иду обедать.

Ну, эка невидаль – те взгляды голубые.

Мне с Вами холодно.

И холодно без Вас.

***

В.Ш.

Он выпадал во времени дыру.

Весна опять

стояла у калитки,

И дождь валил,

и вымок он до нитки.

И был он

всем не ко двору.

А где-то

утлые вагончики трамвая

въезжали в будущее,

дребезжа.

В одном – старик в пальто,

читая

газетный лист

и не подозревая

наличия и факта рубежа.

А он

в эоновой развилке

на перекрестье всех путей

при недопитой им бутылке

сидел на кухне.

Бог вестей –

болтал приемник без затей.

Темнело.

И, листая Рильке,

с ним вечер коротала тень.

***

Ветка у оконной створки,

шелест слышится негромкий –

за окошком дождик тонкий

зацепился за карниз.

Чай в стакане недопитый.

Перед книжкою забытой

на диване кто-то спит и

руку слабо свесил вниз:

В ельнике глухом — избушка.

В горнице сидит старушка.

Кот пригрелся на подушке,

что-то бабка ворожит.

Тень старушкина метнётся,

кот старушкин встрепенётся —

в доме зеркало качнётся,

и посуда задрожит.

Что ж ты, глупая синица?

Что тебе никак не спится?

Скрипнет тихо половица,

глянет зеркала провал.

Кот старушкин усмехнётся –

что-то в жизни оборвётся,

кто б у зеркала-колодца

в этот вечер ни стоял.

Виталий Шнайдер

НОЧНОЙ КОШМАР

Мне снился ночью страшный сон:

На перекрестке улиц шумных

Я был внезапно окружен,

Растерзан, смят и оглушен

Толпой уродов и безумных.

И карлик прыгнул мне на грудь,

И щелкали у горла зубы.

Его хотел я оттолкнуть,

Но мне рукой не шевельнуть

И не разжать для крика губы.

Лежу недвижимый в грязи,

Толпа уродов дышит смрадом.

Их рты зловонные вблизи

Визжат: «Коль хочешь жить – ползи!»

И сыплются удары градом.

Ночь разорвал мой громкий крик,

Казалось, дом от крика рухнет.

Ночной кошмар растаял вмиг,

Лишь кашлял за стеной старик,

Да тикали часы на кухне.

ПИЛИГРИМЫ

Надеваем привычные маски,

Незаметны в снующей толпе,

Жизнь скупа на удачи и ласки

И глуха к самой страстной мольбе.

Пилигримы, мы бродим по свету

В вечном поиске доли иной,

На дорогах встречаем рассветы,

Наши спутники – холод и зной.

Вороньё черной тучей над полем,

Где роса, как слеза, на траве,

Мы сдружились с печалью и горем

И с невзгодами в близком родстве.

Мы бескрайние видим просторы,

Рек изгибы и гор крутизну,

Струн гитарных сладки переборы

В час, когда мы отходим ко сну.

Непоседы, душа не приемлет

Жизни сытой, и чужд нам уют.

Открываем мы новые земли,

И о нас менестрели поют.

* * *

Н. К.

Нести свой крест, хрипя и стиснув зубы,

До дней последних мы обречены, –

Тяжёлый крест из древесины грубой, –

Не возроптав, не разогнув спины.

Плюют в лицо, швыряют камни в темя,

На рёбрах мясо сбито до кости,

Сколь ни целебно, не излечит время

Того, кто обречён свой крест нести.

* * *

Я прожигаю время,

Лежу на диване – жгу,

В землю не сею семя,

С телеэкрана не лгу.

Тихий, домашний, кроткий,

Я кристаллически чист,

Как смирновская водка,

Как неисписанный лист.

                                                                      

Люди строят дороги,

Любят, сжигают мосты,

Пьют, возводят остроги,

Бьются в сетях суеты...

                                                                                             

Жизнь кипит за стеною

Тесной моей конуры,

Я ничего не строю —

Лежу и глаза закрыл.

ПЕСЕНКА ШУТА

Живу я в чаду кабацком,

Не различая дней,

Я – шут в колпаке дурацком,

Клоун и лицедей.

Я – зеркало жизни грешной,

Нет сил смотреть – разбей,

На шапке моей потешной

Туз начертан бубей.

Но масть бубновая бьётся

Насмерть козырем пик,

Опустят на дно колодца,

Привязав за язык.

Вздохнет мещанин украдкой,

Сбив слезу со щеки:

«Ах, времена, ах, порядки,

Коль вредны дураки».

И пусть до последней строчки

Не доиграть мне роль,

Я – шут, я – дурак, и точка.

Перекатная голь.

* * *

           И. З.

Все возвратится на круги своя.

Боль перемелется, муку развеет ветер.

Любовь ушедшую забуду скоро я,

Но будет грустно иногда под вечер.

И ты забудешь вскоре обо мне

Под натиском событий, впечатлений.

Я буду приходить к тебе во сне,

Слегка касаясь губ или коленей.

И мы простим друг другу все грехи,

Обманы, срывы, горькие обиды.

Тревожить память будут лишь стихи,

Да оттиск на кресте Звезды Давида.

* * *

Душа мертва. Утихла боль тупая.

Вползает, корчась, в комнату рассвет.

Дождь бьётся об асфальт, с него смывая

В числе других мой одинокий след.

Я мокрый плащ повесил в коридоре,

Войдя в свой дом, который потерял,

Душа мертва и не саднит от горя,

И дальний путь лежит через вокзал.

Вокзальный сумрак. Вечное мельканье

Лиц незнакомых, грохот поездов,

И миг неотвратимый расставанья

Приблизился, перехватил дыханье,

Вбивая в глотку рвань прощальных слов.

1 1 1 1 1 1 1 1 1 1 Рейтинг 5.00 [2 Голоса (ов)]

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Яндекс.МетрикаЯндекс.Метрика: данные за сегодня (просмотры, визиты и уникальные посетители)
Рейтинг@Mail.ru

ТОЛСТОВСКОЕ ОБЩЕСТВО

Tolstoi Hilfs- und Kulturwerk Hannover e.V.

logo tolstoi

План мероприятий Толстовского общества.

Tel.: 0511 - 352 20 20
(с 10 до 14, кроме понедельника)

Толстовское общество продолжает приём детей в группы изучения русского языка и основ математики, английского языка, а также взрослых на курсы гитары.

Быстрый контакт