Старт // Новые статьи // Культура // Наталья Резник: «О душе и пирожках»
Integrationszentrum Mi&V e.V. – Mitarbeit und Verständigung

Наталья Резник: «О душе и пирожках»

Родилась в Ленинграде, окончила Ленинградский политехнический институт, по образованию – инженер. C 94-го года – в США, в штате Колорадо. Стихи, рассказы и переводы публиковались в журналах “Дружба народов”, “Вестник Европы”, “Новая юность”, “Интерпоэзия” и др.

 

Родственники

 

Всего за каких-то сто долларов и бутылочку ДНК я получила в дар троюродного брата.

Троюродный брат немедленно пригласил меня в гости.

Я пришла в чопорную американскую семью (моего новоиспеченного родственника привезли в Америку ребёнком).

 

— Не хотите ли коктейль в качестве аперитива? — спросил троюродный брат по-английски.

 

Я в принципе хотела коктейль, а лучше коктейля сразу три-четыре, чтобы побороть неловкость, но не успела ничего ответить, как он добавил:

 

— Мне придётся звать старшего сына, он у нас в семье самый высокий. Весь алкоголь на верхней полке, чтобы не достал папа.

— А что ваш папа делает с алкоголем? — удивилась я.

— Как что? — в свою очередь удивился он. — Пьёт. Все, до чего может дотянуться, сразу выпивает.

 

Папа, как выяснилось, жил в нижней квартире дуплекса и явился минут через пять.

То есть сначала появился тазик винегрета, за которым было практически не видно маленького пенсионера-папу в залихватской кепке.

 

— Винегрет, — обьявил папа. — Наливай!

 

Мы с папой быстро нашли общий язык. По-английски он говорил с трудом, его внуки не говорили по-русски вообще, и пока американская семья сына аккуратно жевала белое мясо курицы, запивая его белым вином, мы с папой в кепке догонялись водкой, закусывая ее винегретом из тазика.

 

— Муж есть? — деловито спросил меня папа.

— Есть.

— Дам тебе винегрета для него. Эти ж, — он мотнул головой в сторону невестки и внуков, — человеческой еды не едят, а ты уехала от мужа, он теперь голодный сидит.

 

Дело происходило в Калифорнии, куда я приехала в командировку.

 

— Не надо винегрета, — сказала я папе в кепке, — мне некуда его положить, а у мужа еда есть.

— Какая еда может быть лучше моего винегрета? — возмутился папа. — А родители у тебя есть?

— Мама есть.

— Дам тебе две банки винегрета: одну мужу, одну маме. Мама пьёт?

— Нет.

— Значит, так съест. Кстати, пора выпить, а то с ними с тоски помрешь.

 

Он налил нам обоим и громко сказал:

 

— Let’s drink to Trump. He is my favorite.

 

Семья напряглась.

 

— Let’s not, — осторожно ответил сын, — you know, father, we don’t share your views.

— Вот, — сказал папа, — по крайней мере, хоть с чем-то соглашаются, хотя и дураки. То ли дело мы с тобой: мы с тобой родственники, сразу видно. Ты и похожа на меня в молодости. Я тоже был раньше, как ты, высокий и стройный. Дам тебе три банки винегрета, сама тоже поешь, женщина в твоём возрасте должна больше места занимать.

— Мы не родственники, — сказала я папе. — Уже проверили. Мы с вашим сыном родственники, а с вами нет.

— А мама твоя?

— И с мамой моей вы не родственники. Родство, видимо, по линии моего отца и матери вашего сына.

— Стоп! — оживился папа, решительно сдвинув набок кепку. — С мамой твоей мы не родственники, значит! Пусть приезжает, купишь ей билет. Остановится у меня. Мама-то пожилая небось, питается плохо, воздухом не дышит, а у меня винегрет, океан, омоложу ее за один приезд. У меня гёрлфренд здесь есть, была старая, больная, а начала со мной встречаться, — не узнать. Сам не узнаю.

 

Уходя, он сказал мне:

 

— Приезжай ещё, пьёшь как человек. Наша порода. Анализам не верю. Все врут, но Трамп их ещё выведет на чистую воду.

 

— Как вам понравился мой папа? — спросил на прощанье американский брат. — Он сказал вам, что у него есть гёрлфренд?

— Сказал.

— Он солгал. На самом деле у него их две.

 

— Какая загадочная вещь ДНК, правда, — добавил он без видимой связи. — Я не пью водку, мои дети не едят винегрет. А мы с вами так и не разобрались в степени нашего родства, и спросить уже некого.

 

Спросить некого, а потерянных связей, как теперь выясняется, у меня полно: по всей стране разбросаны дальние американские кузены, а также их странные родители, бабушки и дедушки, мои ближайшие родственники по линии водки, винегрета и СССР.

 

 

Воспоминание об Очереди

 

Дело было в конце советских времен. Или в начале постсоветских. Впрочем, это принципиального значения не имеет. Мы шли с подругой по Невскому и наткнулись на Очередь.

— За чем стоите? — спросили мы.

— За апельсинами, — ответила Очередь.

В такую очередь нельзя было не встать. Она была многообещающа, хотя и несколько статична. Продвигаясь некоторое время ползком, она в конце концов остановилась, поскольку стояла на улице, а дверь в магазин неожиданно закрыли. Очередь от обиды начала бухтеть, топать для сугрева ногами и ругаться не вполне цензурно.

Мы с подругой были юны и полны сил.

— Зачем же бухтеть в пустоту? — обратились мы к Очереди. — Это же безобразие. Надо выяснить, почему магазин закрылся посреди рабочего дня.

— А вот вы, девочки, и выясните, — обрадовалась Очередь. — Вы молодые, пойдите, разберитесь там.

Очередь расступилась перед нами, мы застучали в дверь, та открылась и пустила нас в душное пространство магазина, где уже стояла Рожа.

— Че надо? — спросила Рожа.

— Заведующего, — ответили мы.

— Ну я заведующий, — сказала Рожа. — А че надо?

— Надо выяснить, почему магазин закрыт.

— А! Выяснить! — ухмыльнулась Рожа. — Щас выясним.

Мы пошли вслед за Рожей в кабинет, где она, продолжая ухмыляться, сообщила:

— Вот люди тут работают, а вы приходите, хулиганите, кабинет мне разгромили.

— Мы?! — не поверили мы.

— А кто ж? — сказала Рожа и вдруг вывернула на пол содержимое ящика письменного стола.

— Видите, — засмеялась Рожа. — Это вы сделали.

Кабинет постепенно стал заполняться Работниками магазина. Они тоже стояли и ухмылялись.

— Вон у меня сколько свидетелей, — заулыбалась Рожа. — Они все подтвердят.

— Подтвердим, подтвердим, — ответно заулыбались Работники.

— Как же вам не стыдно! — крикнула я Работникам.

— Мне-то? — переспросил один из Работников и толкнул меня так, что я отлетела к другому Работнику, который весело и с такой же силой толкнул меня обратно, откуда меня тотчас же толкнули опять.

Какое-то время мной и подругой играли как мячиками, но Рожа вдруг посерьезнела и скомандовала:

— Хватит. Отведем их в милицию.

Так как поход в милицию отчасти совпадал с нашими намерениями, мы позволили вытолкать себя с черного хода во двор, где действительно обнаружилось отделение милиции. Милиция, правда, жила по расписанию, похожему на расписание магазина, поскольку попасть внутрь не удалось. Дверь в отделение была заперта, и на стук никто не вышел.

— Ладно, — сказала Рожа, — считайте, что вам сегодня повезло.

Работники во главе с Рожей вернулись в магазин, и мы остались во дворе одни.

И не успела я броситься обратно к отделению, как подруга моя вдруг начала рыдать. Она плакала навзрыд и что-то сбивчиво говорила. Я поняла только, что если я пойду в милицию, она этого не переживет. И я поклялась ей, что жаловаться не буду и что сделаю вид, что этого события в нашей жизни не было.

И вот, прошло тридцать лет. Теперь, наверно, я уже могу рассказать эту историю, не жалуясь ни на кого. Адреса магазина я не помню, имен не называю, Рожу не узнаю из миллиона рож. Но тридцать лет я вспоминаю ту Очередь. Ведь мы к ней не вернулись. Что с ней сталось? Волновалась ли, интересовалась ли, куда мы делись, пыталась ли добиться справедливости. Или и сейчас стоит, ждет, что дверь все-таки откроют…

 

 

О душе и пирожках

 

Пока я проверяла микрофон, к сцене подошла домашнего вида немолодая женщина и спросила:

— Ну как, пирожочки-то ели? Вкусные у меня пирожочки-то?

Я поняла, что она из поставлявших еду на фуршет. Пирожков я не ела, потому что волновалась перед выступлением, так что промычала в ответ что-то невразумительное.

— Во-от! — обрадовалась она. — А я ведь тоже это… того… как вы… стишочки то есть пишу.

Возникла неловкая пауза. Я не понимала, чего она от меня хочет: не то узнать, не пеку ли я тоже пирожки, не то вопроса, не вышивает ли она к тому же крестиком.

Паузу нарушила она.

— Так это, — сказала она, — как бы вы, может, бы дали мне тоже стихи-то почитать. Представили бы меня, я бы почитала.

Несъеденный пирожок комом стал у меня в горле.

— Вы знаете, — выдавила я из себя, — я здесь ничего не решаю, обращайтесь к организатору.

Она погрустнела и отошла, но с организатором явно поговорила, поскольку ей предоставили слово на завершающем фуршете. В сумке с пирожками обнаружилась увесистая пачка рукописей, и тут свершилось чудо. Из потрепанной временем груди полились строки о невесомых и ангельских душах. В первом стихотворении две души встречались в раю, во втором две души где-то летали в ожидании третьей… Потом я потеряла душам счет и начала с тоской думать о пирожках. Мне представлялась картошка, порхающая внутри пирожка, капуста, ожидающая картошку в райских кущах, а также мясо, изнывающее от любви к ускользнувшему от него тесту. Поэтесса-кулинарка читала грамотно, не делая пауз между стихами и таким образом не давая никому возможности уйти. При моей попытке начать движение в сторону выхода, она воскликнула:

— Как же, еще же вы не послушали же важного моего стихотворения про аленький цветочек!

Больше я ничего не помню. Меня выволокли оттуда. Возможно, она до сих пор читает. По произведению за каждый пирожок. И ее нежная душа, аленький цветочек, парит над духовкой и мстит судьбе за несоответствие мечты и реальности, устремлений и достижений. Душа ее плачет, и я плачу, потому что так и не съела ни одного пирожка, а за аленький цветочек — я уверена — мне причиталось как минимум два.

 

 

русская православная церковь заграницей иконы божией матери курская коренная в ганновере

О Наталья Резник

Читайте также

В память о легендарной Атлантиде

Часть I Как знать, не настанет ли день и силой какого-нибудь процесса внутри земли не …

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика