Старт // Новые статьи // Культура // Литература // О войне и не только
Integrationszentrum Mi&V e.V. – Mitarbeit und Verständigung

О войне и не только

Вадим Ковда – московский поэт, окончил механико-математический факультет МГУ и кинооператорский факультет ВГИКа.  Автор ряда стихотворных сборников, член Союза писателей  и русского ПЕН центра.  

***

Я помню, помню те года:

вокзалы, толпы, погорельцы,

оборванные провода

и исковерканные рельсы…

Пожар, бомбёжки, плач детей,

предсмертный хрип и ор вокзальный

остались в памяти моей,

как звук единый, музыкальный…

Следы той жизни не видны.

Окопы зажили на теле
земли… Как пели в дни войны!

Так никогда уже не пели.

Какая сила, мощь и боль,
какие чистые начала!

Какая ярость и любовь
в тех песнях билась и кричала!

Мальчишкой всматривался я:
надмирная слепая сила,
сорвав покровы с бытия,
всё перед взором обнажила.

Разор и кровь родной земли,
огонь, и слёзы, и железо…

А песни ясные текли,
как сок древесный из надреза.

 

* * *

ДЕНЬ ПОБЕДЫ

 

Я задорен, силён, крепко пахну вином.

Помнят женщины, знают собаки…

Что там в прошлом моём?

Что там в прошлом моём?

Что скрывают судьбы буераки…

 

Вот мужчина идёт – неуклюже одет,

седина да рубец по-над бровью,

да короткая планка от громких побед,

что оплачены страхом и кровью.

 

Вот идёт он, сегодня его торжество.

Знает ужас, убийство и горе.

Я моложе, но нет, нет осанки его,

нет орлиности этой во взоре.

 

И хотел бы дожить до далекого дня,

чтоб вот так же идти и не гнуться,

и чтоб кто-нибудь вдруг посмотрел на меня

и, как я, захотел оглянуться.

 

***

Ворошили голуби помойку,

ворошили баки у стены.

Находили голуби помногу.

Ворковали, жирны и нежны.

 

И я вспомнил город тот сутулый,

азиатский город на песке.

А в газетах: ОН уже у Тулы.

А на рынке: ОН уже в Москве.

 

И восстали вновь сороковые.

Те года святые не предам.

Мы тогда сбегались по России

к пассажирским редким поездам…

 

Вот стоим,

худы, бритоголовы,

в довоенных продранных портках.

И шапчонки сдавлены в голодных,

грязноватых наших кулаках.

 

* * *

Неужто бывали денёчки
счастливые? – я не пойму.

Она зашивала носочки
и нос вытирала ему.

 

А он на совочке песочек
носил или в мячик играл…

Господь! – ты ведь знал, что он хочет!

Господь, как же ты проморгал?..

 

Столетьям залечивать раны
и не залечить ничего…

Была ли у Гитлера мама?

Кормила ли грудью его?

 

* * *

БЫЛОЕ

 

А в памяти уж не война –

послевоенная разруха…

Грязь, голод, карточки, шпана
и к матерку присохло ухо.

 

В загоне старый Саваоф.

В законе – воры и Советы,
менты, райкомы, ДОСААФ –
что не из Ветхого Завета.

 

Скандалы, драки, грабежи,
помойки, урки да собаки,
истерики и снова драки…

Всё это – в памяти души.

 

Ах, детство! Что я понимал?

Да! Не было вниманья деткам!

И я с дружками воровал,
и по котельным пировал,
и придирался к малолеткам.

 

Не чуя коммунистов гнёт,

дрочили мы, дрались, орали.

Ещё в чеканочку играли.

Ещё – кто дальше всех ссанёт.

 

Ещё не взвился Окуджава
и Визбор на олимп не влез.

Утёсов пел и пел Бернес.

О, как страна их обожала!

 

Хоть все – евреи. Наш сосед,
убитый вскоре в переулке,
имел трофейный пистолет,
другой – трофейные шкатулки.

 

Ещё я помню, в той поре
ограбили квартиру Каца.

И под гитару во дворе
тот вор цыганочку нам бацал…

 

И нет спасенья от шпаны.

И сам – шпана, хоть бит не дурно!

Росли шальные пацаны,

Теперь уже не для войны,

а чтобы гнить всю жизнь по тюрьмам.

 

 

* * *

 МОНОЛОГ ВОЕННОПЛЕННОГО

 

Жить нам уже не под силу.

Смято навек бытие.

Родина нам изменила…

Что ж мы так любим её?

 

Что ж так на Родину рвёмся!?

Помним тепло и уют…

Мы ведь вернёмся, вернёмся…

Если вернёмся – добьют!

 

Стреляны, ломаны, биты…

Нам не подняться с колен.

Прокляты мы и забыты.

Что же так ждём перемен?!

 

Пусто, беспомощно, гнило…

Тьма и усталость в мозгу.

Родина нам изменила.

…Я изменить не могу.

 

* * *

 ПО ГРИБЫ

 

В немой рассвет, в минуты синие,

когда я выйду из избы,

леса, глухие и пустынные,

из почвы вытолкнут грибы.

И в самой гуще, меж орешников,

я вдруг споткнусь… Охватит страх:

окоп, поросший сыроежками,

из веток выступит впотьмах.

Попрячутся лягушки малые

в зелёной лужице на дне.

Ступлю на бруствер – шляпки алые

так и потянутся ко мне…

Пунктиром шляпка к шляпке лепится,

как капли крови сквозь погост…

Копну ногой – и забелеется

землёй присыпанная кость.

 

***

Зарастают воронки.

Соки земли разъедают гильзы и осколки.

Оплывают, выравниваются брустверы окопов…

Постепенно вымирают инвалиды…

Но, как прежде, шевелятся корни волос

и холодок пробегает по коже,

если слышишь из далёкого радио:

– Пусть ярость благородная

Вскипа-а-а-ет, как волна.

Идёт война народная,

Священная война…

И кровь с непонятною силою бьётся в жилах…

 

 

***

Если только в моё парадное
ходят три пожилых инвалида,

Значит, сколько же было ранено?

А убито?

1965

 

***

 

 МУЖИКИ

Как соберутся мужики

на нашем дворике на лавке.

Моргнут. Прищёлкнут в кадыки.

Пойдут в «стекляшку» иль к палатке.

 

Окурки медленно сомнут.

Пивка. Тараночки. Салату…

И заведут, и заведут –
про Кенигсберг да про Бреслау.

 

И раскраснеются носы.

И кепки сдвинут на затылки.

И дядя Вася без ноги

пошлёт, чтоб принесли бутылку.

 

Загромыхают голоса.

Заврут, руками заразмахивают.

И вынут фото, и рассматривают…

И тонкая взойдет слеза.

 

И начинают вспоминать

отца Нинельки конопатой,

отца Володьки Бармина,

отца Маркуши из десятой…

 

1965

 

***

 МАЛЬЧИШКА

 

Жил обычный мальчишка, учился свистеть

и мусолил во рту грязноватые пальцы.

Он любил на трамвайных колбасах висеть.

И чечётку на кухне бацал.

Но, наверно, жесток был он в сорок втором.

Серый дождь по стеклу царапал.

Он спросил, опуская глаза над столом:

– Ты чего не на фронте, папа?..

А ещё через год

шёл он с мамой домой.

Их ждала похоронная серая карточка.

И забился мальчишка, и крикнул, дурной:

– Ты прости меня, папка, папочка!

 

1966

 

***

 СОСЕДКА

 

Её зовут Фаина Таусон.

Перед войной – в Одессе проживала.

Я помню, как она в сорок шестом
мужской пиджак на рынке продавала…

 

Застыл глухой, невыкричанный крик

в её стоячих бельмах мутноватых.

Старуха эта странно говорит.

Так говорит, как будто виновата.

 

По вечерам свой розовый ночник

она зажжёт и вынимает фото.

Сидит и смотрит, смотрит и молчит,

корявым пальцем гладит там кого-то.

 

А днём пройдёт, тоща и горбоноса,

всколочена, похожа на сову…

У нас ей хлеб по очереди носят,

а за спиной «Кощеевной» зовут.

 

1966

 

***

 

На дружеской встрече ветеранов

 

Фриц морщинистый, прыткий, поджарый,
малость выпил – его не унять:
— Нет-нет-нет!! Мне не снятся кошмары.
Но хочу я хоть что-то понять.

— Мы вас били… Но всё потеряли…
Я ведь помню… Я в здравом уме
Это как же мы ВАМ! проиграли?
Вон у вас всё доныне в дерьме!

—  Мусор, ямины, грязь и вонища
среди тучной и щедрой земли.
зДЕСЬ у вас до сих пор пепелище,
словно танки недавно прошли!

—  Сколько лиц, измождённых и пьяных!
Как мутна в вашей речке вода…
Это мне не понятно и странно,
что мы вас не добили тогда…

— Как мы шли! И как пели крылато!
Вот уж Химки!! Нам скоро домой…
Проиграли бы Англии…, Штатам…
Ну а ВАМ-то…- ах, Боже ты мой…!

А наш Ваня – дышал перегаром.
Улыбался… И слёзы из глаз..
Фриц сосал дорогую сигару
и угрюмо косился на нас…
2002 г

***

 

О РУССКОЙ ДУШЕ

 

В старинной обжитой Европе,
исполненной либеральных традиций,
не сжигают свои города, если их взял неприятель,

как мы сожгли Москву в 1812 году.

 

Не обороняют города до полного самозабвенья,
как мы обороняли Ленинград.

 

Наполеон брал целёхоньким Берлин,
Гитлер брал целёхоньким Париж…

Как это амбивалентно и толерантно!

Ну, и убого, конечно…

 

В старинной обжитой Европе,
исполненной либеральных традиций,

столько стихов не читают,
столько спиртного не пьют,

по родине так не скучают,
песен таких не поют…

 

И не ездят по таким дорогам –

там они считаются непроходимыми…

 

1982

 

***

 

ПАМЯТИ ДОКТОРА ЯНУША КОРЧАКА

 

Среди самых священных историй

я не помню священной такой.

Доктор Корчак, Вы шли в крематорий,

чтобы детский продлился покой?..

 

Но сиял ли тогда в поднебесье

строгий глаз средь литой синевы?

Ведь Христос-то, он знал, что воскреснет.

Ну, а Вы, доктор Януш, а Вы?..

 

Вот чугунные двери закрыли.

Вот одежды заставили снять.

Что Вы, доктор, тогда говорили?

Вы смогли во спасенье солгать?

 

Но какое же это спасенье?

Все мертвы, а страданья – не счесть.

Слышу пенье, негромкое пенье…

Спасены от распада и тленья

только совесть людская и честь.

 

Вы глядели спокойно и немо.

Вы другой не искали судьбы –

вместе с дымом в безмолвное небо,

вместе с дымом из чёрной трубы.

 

Растворились в просторе широком,

по пространствам ветра разнесли…

Я вдыхаю Вас, старый мой доктор,

чую в каждой частице земли…

 

***

 

ХОЛОКОСТ

Бился, мучился, но изнемог…

Я сдирал с этой тайны коросту:

почему наш возлюбленный Бог

попустительствовал Холокосту?

 

Эта истина тонет во мгле…

Смрад и пепел, рыданья и стоны…

Почему на прекрасной земле

без вины сожжены миллионы?

 

Чёрный умысел брезжит едва…

И несётся Земля по орбите…

Почему Господин Иегова

свой народ так смертельно обидел?

 

Чуть мерцает бесовский ответ

(чую, чую – тут дело не чисто).

Значит Бога, наверное, нет,

ОН не мог сдать народ свой фашисту!

 

Для чего песнопенья и лесть?

Как народ Бога нежил и славил!!

Бог всё видит… Он, может, и есть…

ОН нас создал, – но, может, оставил?

 

Ну а может… – боюсь говорить

и сознанье сомненьем объято –

вдруг Господь наш решил отомстить?

Вдруг решил, что пред Ним виноваты?

 

Ну а может, я – честный урод,

на пожар лью бензина канистру…

И почтенный, древнейший народ

дьявоизбран, а не богоизбран?

 

Абсолютна всевышнего власть.

Не помогут дары и моленья.

Даже волос не смеет упасть

без Господнего благоволенья.

 

Ну, а если земной окоём

обезбожен… И Бог в наказанье,

усомнившись в народе своём,

ниспослал на него испытанье?

 

И один непутёвый пиит,

вдруг узрел очевидное нечто:

богоизбранность в том состоит,

чтоб СТРАДАТЬ И ЛЮБИТЬ БЕСКОНЕЧНО!

 

И подумалось: жалкий наш век,

человечества жуткий разбег –

шатлы, клоны, калайдер, хайтек

по дворцам, небоскрёбам и избам…

Где любой человек – ЧЕЛОВЕК!

И любой человек – БОГОИЗБРАН!

 

***

Нет, Deutschland мне рассудком не понять,

аршином общим тоже не измерить.

Она мне не любовница, не мать…

Ей благодарен, но не в силах верить.

Всё помню, всё навязло на зубах:

тотальный орднунг и чуть скрытый страх…

Как Гитлер тут возвысился кровавый?

Как Геббельс похозяйничал плюгавый?

Как совместились Бисмарк здесь и Бах?

Как совместились Рильке, Ницше, Гауф?..

Всё, что читал, что слышал – всё враньё.

Германия и лечит, и калечит.

И образ расплывается её

и плавится в огне противоречий…

И не лежит душа к немецкой речи.

 

 Вадим Ковда (Ганновер)

русская православная церковь заграницей иконы божией матери курская коренная в ганновере

О Вадим Ковда

Читайте также

Рассказ Марка Харитонова

Наш герой — Марк Харитонов, известный писатель, эссеист, поэт, переводчик, первый лауреат русской Букеровской премии, …

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика