Старт // Новые статьи // Культура // Искусство // Неотправленное письмо M.R.-R.
Integrationszentrum Mi&V e.V. – Mitarbeit und Verständigung

Неотправленное письмо M.R.-R.

M.R.-R. – инициалы Марселя Райх-Раницкого, известного литературного критика, обозревателя крупнейших немецких газет. По приезде в Германию в 1994-м я ещё застала его в роли ведушего и участника популярной передачи «Литературный квартет» на телеканале ZDF. Дискусия обычно продолжалась час, в центре её каждый раз оказывалось пять книг начинающих или малоизвестных авторов.

 

Привычный видеоряд (иллюстрации, киинокадры) в передаче отсутствовал. Впрочем, не приглашались и авторы обсуждаемых книг, практиковались, правда, музыкальные заставки, но всё внимание приковывал «квартет» критиков.

     Передача родилась весной 1988-го, Райх-Раницкий первым соединил критику с широкой публикой. «Литературный квартет» быстро обрёл невероятную популярность, передача притягивала как магнит. Доминантной фигурой был, безусловно, он, немолодой, лысый господин с проницательным, но тяжёлым взглядом из-под очков и ироничным выражением лица. Для своего возраста Райх-Раницки вёл себя в высшей степени темпераментно, оппонентам не давал спуску, противников «забивал». Такая наступательность была не по мне, но вместе с тем я завидовала его бойцовским качествам, находчивости, остроумию, каковых мне было ни в жизнь не воспитать. Однако профессиональное уважение, граничащее с завистью, ещё не повод для письма.

     Когда в своём исследовательском поиске при работе над книгой «Евреи и немцы в контексте истории и культуры» я приблизилась к ХIХ столетию, мне на помощь пришёл Марсель Райх-Раницкий.

Я благодарна ему и за книгу эссе «О нарушителях спокойствия. Евреи в немецкой литературе», второе издание которой вышло в 1989 году в Штутгарте (Marcel Reich-Ranicki. Über Ruhestöhrer. Juden in der deutschen Literatur), и за брошюру «Перевёрнутая корона. О евреях в немецкой литературе», изданную в Висбадене в 1995-м (Die Verkehrte Krone. Über Juden in der deutschen Literatur).

Чем же они мне дороги? Смелостью и бескомпромиссностью оценок положения еврейских писателей в Германии. У кого ещё найдёшь такие определения для них – «аутсайдеры и провокаторы»? Нужно сразу оговориться, в немецком языке значение этого слова лишено негативного оттенка и означает нечто близкое по действию бродильному веществу, нечто вызывающее реакцию, побуждающее к действию. Я бы сказала, что сам Райх-Раницкий принадлежит к этому ряду аутсайдеров и провокаторов. Меня он подкупил отсутствием реверансов по отношению к титульной нации и попыток обойти острые углы. Никаких «с одной стороны, … но с другой стороны», к которым мы привыкли у себя дома.

     Я была благодарна Райх-Раницкому за книгу «Томас Манн и его близкие» (Thomas Mann und die Seinen), ведь удивительное семейство Маннов для немцев – почти то же, что королевская семья для англичан. Когда несколько лет назад демонстрировался телесериал о Маннах, вся страна на неделю приникла к голубым экранам, и я – вместе со всеми. Книга приоткрыла новые тайны.

     Весьма ценной для меня оказалась книга Райх-Раницкого «Случай Гейне» (Der Fall Heine). В названии автор пошёл по стопам Ницше, который свою книгу о Вагнере накануне разрыва с ним личных отношений в 1876 году назвал так: Der Fall Wagner. Многие отмечали двусмысленность названия: то ли случай (казус), то ли падение Вагнера. Я не почувствовала, чтобы Райх-Раницкий уличал Гейне, называя его гением любви-ненависти (Das Genie der Hassliebe). Именно после знакомства с этой книгой у меня появилось желание написать автору, задать вопросы, однако я не решилась.

     Лет 7 назад ко мне попала автобиографическая книга Райх-Раницкого «Моя жизнь» (Mein Leben) Она вышла в Штуттгарте в 1999 году и за два месяца выдержала три переиздания. На русском языке она появилась в 2002 году в московском издательстве НЛО. И немецкий вариант, и русский перевод оказались у меня почти одновременно. И началось погружение.

       Родившийся в еврейской ассимилированной семье в маленьком польском городке Влоцлавеке, автор в девятилетнем возрасте оказался с родителями в Берлине. «Ты едешь в страну культуры», – напутствовала его учительница. Однако счастье, которым подросток был обязан немецкой литературе, музыке и театру, пошло рука об руку со страхом перед немецким варварством. Депортированный как еврей в 1938 году в Польшу, юноша оказался в варшавском гетто, где пережил издевательства, лишения, смерть родителей и старшего брата. Чудом он и его молоденькая жена Тося выжили в этом аду. До 1958 года они проживали в Польше. Им удалось выбраться в Германию, где пришлось начинать с нуля. Ведь не сразу Марсель стал признанным, а затем и влиятельным критиком.

     «Моя жизнь» – это рассказ о любви во многих её ипостасях, в том числе и о любви к литературе, ведь без неё критик не может состояться. Это рассказ не только о себе, но и об эпохе. Это размышления о своей судьбе и о нашем непростом трагическом времени, о еврейском вопросе и немецкой вине, о людях, с которыми пришлось общаться. Это воспоминания о заседаниях писательской Группы 47, о встречах с Бертольтом Брехтом и Анной Зегерс, с Ингеборг Бахман и Элиасом Канетти, с Бёллем, Кёппеном, Фришем, Грассом и многими другими. Отдельными штрихами, эскизно набрасывает автор живую картину литературной и общественной жизни Германии.

     Такую книгу нужно читать медленно. Однако, верная себе, я её поначалу «проглотила». Только при повторном чтении, когда я смогла сосредоточиться на деталях, возникло желание написать M.R.-R. Почему? Что стало побудительным толчком? Рассказывая о переселении их семьи из Польши в Берлин, автор упомянул народную школу, в которую был поначалу определён. Находилась она в Шарлоттенбурге. Для читателей это просто указатель места, но я остолбенела: ведь мой отец, следы которого я отыскивала здесь много лет, родился именно в Шарлоттенбурге. В это время я сама работала над автобиографической книгой, которую назвала «Маалот Ступени Stufen», и первые главы уже были написаны.

       Теперь понятно, почему мне захотелось немедленно написать: я увидела в Райх-Раницком свидетеля. Конечно, маршруты маленького Марселя и моего отца пересечься в Шарлоттенбурге не могли, поскольку отец был старше него на двадцать лет и к этому времени жил уже в районе Шёнеберг. Но ведь совпадения продолжаются! Даже не перелистнув страницу, читаю о том, что весною 1930 года десятилетний Марсель поступал в реальную гимназию им. Вернера фон Сименса в Шёнеберге. Мой отец учился именно в этой гимназии, он кончил её сразу после первой мировой войны. Разумеется, они никак не могли быть соучениками, но ведь у них могли быть одни и те же преподаватели! Мысленно я стала писать автору «Моей жизни».

      Если бы Вы знали, господин Райх-Раницкий, с каким волнением читала я Ваш рассказ о классном руководителе д-ре Райнхольде Книке, этом живом воплощении немецкого идеализма, по Вашему определению. Вы пишете, что в 20-е годы он устраивал в актовом зале гимназии театральные постановки, а школьный друг моего отца увлекался театром. Он наверняка мог бы участвовать в спектаклях, если бы г-н Кник работал в гимназии и в 10-е годы. А мой отец, который тоже был из породы немецких идеалистов, мог бы находиться среди зрителей. Предположения в сослагательном наклонении… Истины теперь не узнать.

     Но сильнее всего меня взволновала маленькая деталь: Вы пишете, что после вступительного экзамена почти час терпеливо ждали маму «перед школьным зданием на Гогенштауфенштрассе». На этой улице в доме 23 жил мой отец до своего отъезда в СССР (он отправился туда в 1930 году на работу по договору), а бабушка Алиса пережила там и годы нацизма, и войну. Дом их сохранился и был снесён в 50-е годы. Так что если не с моим отцом, то с моей бабушкой Ваши пути явно пересекались. И Вы – единственный человек в мире из мне знакомых (мы ведь заочно – пусть односторонне – знакомы благодаря Вашему творчеству), кто в 30-е годы дышал одним воздухом с моими близкими, почти ежедневно посещая Hochenstaufenstraße.

       Вы, г-н Райх-Раницкий, пожалуй, единственный, кто знает, что Hochenstaufenstraße – удивительная улица: она не имела чётной и нечётной стороны, дома на ней были пронумерованы сплошь, образуя круг. Я-то это узнала лишь на исходе минувшего века. На эту улицу вернулся мой отец, в феврале 1938-го депортированный из СССР и избежавший расстрела (его обвиняли в шпионаже, антисоветской пропаганде и враждебной деятельности). В мае с него уже снимали показания в гестапо (у меня есть копия протокола допроса), а Вас в этом же году как еврея по решению той же организации депортировали в Польшу. Сплошные пересечения и совпадения! После чтения этой книги Вы стали мне вдвойне ближе (я ведь тоже филолог и люблю литературу).

       Вы, дорогой Марсель (Вы не сочтёте фамильярностью такое обращение? Ведь это не фамильярность сильнейшего!), оказали мне ещё одну неоценимую услугу. В конце книги, упомянув о трёх провокациях под девизом «Хватит запретов!» (история с антисемитской пьесой Фассбиндера; спор историков, когда Эрнст Нольтке и его единомышленники выступили в защиту национал-социализма, но получили отпор; речь Мартина Вальзера во франкфуртской церкви Паульскирхе, где он сформулировал опаснейший из всех предрассудков), Вы коснулись морального и политического климата в ФРГ.

       Третья провокация имела место после моего переезда в Германию. Многомесячная дискуссия в обществе, которую породила речь Вальзера, его спор с Игнацем Бубисом, председателем Центрального совета евреев в Германии, – всё это происходило на наших глазах. Высказывания писателя глубоко задели меня, ведь я знала другого Вальзера, члена Группы 47, который в 60-е годы требовал расчёта с прошлым, о нём я рассказывала своим студентам. А теперь он воспроизводил злобную аргументацию завсегдатаев пивных и крайне правых, всех, кому по каким-то причинам не нравятся евреи.

       Едва утихли страсти, как тот же Мартин Вальзер резко высказался по поводу сооружаемого в центре Берлина памятника убитым европейским евреям. Что тут поднялось?! Строительство было приостановлено, проект американского архитектора Айзенмена подвергся критике и был возвращён на доработку. Но в 1999 году Бундестаг принимает специальное решение, и в 2003 году строительство уже идёт полным ходом. В мае 2005 года состоялось торжественное открытие памятника. Не знаю, видели ли его Вы и какое впечатление он на Вас произвёл, но в конце своей книги Вы признались, что вряд ли испытаете столь же сильные чувства как в тот момент, когда Вы увидели фотографию, обошедшую всю мировую печать, – Вилли Брандта, вставшего на колени перед памятником Варшавскому гетто. Глядя на коленопреклонённого германского канцлера, Вы подумали, что Ваше решение вернуться в Германию было правильным.

       Передо мной и многими моими соотечественниками-евреями тоже вставал вопрос: не было ли ошибкой наше решение поселиться в ФРГ. Ваш пример помог рассеять сомнения, а потому я беру смелость благодарить Вас не только от своего лица.

     Понимаю, что у Вас немало недоброжелателей и просто завистников в Германии. Критиков при жизни вообще не балуют любовью, а Вы ещё и заслужили, по собственному признанию, репутацию «литературного палача». Кстати, за Вами прочно закрепилось и другое определение: литературный Папа.

Но удары иногда наносят вовсе не те, кого Вы разносили в пух и прах. Тот же Мартин Вальзер, к которому Вы благоволили и о котором уважительно писали с конца 50-х, решил Вас похоронить при жизни, опубликовав книгу «Смерть критика». Она вышла вскоре после Вашего восьмидесятилетия, и все узнали в герое бесславного «бестселлера» юбиляра. Разразился скандал. Но к скандалам Вам ведь не привыкать. То, что слухи о Вашей смерти сильно преувеличены, Вы доказали достойно и предметно, выпустив в 2002 году в родном для Вас штутгартском издательстве DVA очередную книгу «Семь писателей-первопроходцев ХХ столетия» (Sieben Wegbereiter Schriftsteller des XX Jahrhundert). Выбор героев, как всегда, делает честь Вашему вкусу: Шницлер, Манн, Дёблин, Музиль, Кафка, Тухольский, Брехт. Вы проводите время в отличной кампании. Вы преподнесли читателям бесценный подарок, став инициатором и комментатором многотомных изданий: «Лучшие немецкие романы», «Лучшее в немецкой поэзии», «Лучшие немецкие критики». За то, что Вы приоткрываете дверь в мир великих мастеров слова и приглашаете нас к своему камельку, примите нашу признательность и благодарность.

 

Post Scriptum. Это письмо, переведённое на немецкий язык спустя три года, я решилась послать адресату через газету Frankfurter Allgemeine, не очень надеясь, что он его получит. Месяца через три неожиданно получаю по электронной почте записку от секретаря Райх-Раницкого с благодарностью и извинениями за запоздалый ответ, а вдогонку – бандероль с новой книгой знаменитого критика – Aus persönlicher Sicht. Gespräche 1999 bis 2006 – , где собраны важнейшие интервью, которые он дал с момента выхода его автобиографической книги «Моя жизнь», которая была экранизирована в 2009 году. На форзаце книги – дарственная надпись: Für Grete Ionkis mit besten Dank für einen vorzüglichen Aufsatz. А далее – размашистая подпись, место и дата: Франкфурт, 20.3.08. Оценкой самого авторитетного и при том самого грозного критика Германии возгордилась, книгу храню как раритет.

     По рождению мы – Близнецы: я появилась на свет 1 июня, а он -2-го. Он успел встретить 93-летие. В сентябре этот светильник разума угас, но его имя, его образ, его книги продолжают жить.

 

 

 

Грета Ионкис (Кельн)
Профессор, доктор филологии,

член Международного ПЕН-клуба

русская православная церковь заграницей иконы божией матери курская коренная в ганновере

О IF: Грета Ионкис (Кельн)

Читайте также

«По волнам моей памяти» /Часть 1/

Этот очерк из небольших, веселых и грустных зарисовок моей жизни неслучайно назван созвучно популярному альбому …

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика