Integrationszentrum Mi&V e.V. – Mitarbeit und Verständigung

Лёва

Было ему около сорока. После смерти матери он жил в своём домике совсем один. Тщедушный, очень близорукий, совершенно необщительный человек. Много лет работал счетоводом в артели «Труд инвалида». Скромный, молчаливый, незаметный. Звали его Лёва.

 Когда к городку, где он жил, приблизились немцы, артель эвакуировали, а о нём просто забыли. Он редко выходил из дома и не мог бы с точностью сказать, когда ушли наши и пришли немцы. Где-то громыхало, станцию бомбили. На дороге скрежетали танки, но чьи они были, он не мог видеть, так как домик его стоял в глубине двора, далеко от дороги.

Всю ночь было тихо. Днём он пошёл в соседнюю лавку, чтобы купить хлеба, но она была разграблена: окно разбито, дверь распахнута, полки опустошены. А ещё через день хлеб ему принесла соседка, сама испекла. Изголодавшийся Лёва благодарил её бесконечно и хотел заплатить, но она отказалась взять деньги.

— Лучше муку дайте, если у вас есть, я и для вас печь буду.

Мука, к счастью, была.

Лёве нужна была вода. Колодец находился совсем близко от его дома. Он снял очки, как всегда, когда шёл за водой: боялся уронить их в колодец.

В соседних еврейских домах происходило что-то необычное. Грубо кричали по-немецки и по-украински. Плакали дети, причитали женщины. Лёва уже вытащил ведро с водой, когда подошёл к нему какой-то человек, выбил ногой ведро из его рук, а самого толкнул к проходившей мимо толпе. Без очков Лёва едва различал силуэты людей. Он спросил, ни к кому не обращаясь:

— Что случилось? Куда идём?

Кто-то ему ответил:

— Всех евреев в гетто гонят.

Сквозь плач и топот Лёва вдруг услышал голос Васыля, бывшего работника артели «Труд инвалида», ныне полицая:

— Куди подався? Купи тримайся!

Лёва пробился на голос:

— Васыль, я же без очков слепой. Дай мне за очками сбегать! Это близко! Я тут же вернусь, догоню вас!

— Нi! Не можна!

— Васыль, я тебя очень прошу. Я же без очков пропал! Я ж тебе тоже добро делал. Помнишь?

Под пьяную руку нашкодил когда-то хлопец и полетел бы с работы, не вступись за него добряк Лёва.

— Бiжи, i то скоро! Одна нога тут, друга там! Чув?[1]

Лёва бежал, высоко поднимая ноги, боялся споткнуться и упасть. Дверь его домика была открыта, кто-то копошился там. Увидев Лёву, бросились бежать, обхватив руками украденное.

Он лихорадочно шарил по столу. Очков на месте не было. Ощупал кровать, опустевший комод, провёл ладонями по подоконникам. Опустился на колени и гладил половицы. Очков нигде не было. «Украли!» — с отчаянием подумал Лёва. Он поднялся с колен, задев скомканную на столе скатерть. Она упала на пол, глухо стукнув о половицы. Скатерть так стукнуть не могла. Что-то тяжёлое пряталось в её складках. Нож? Ложка? Или футляр с очками? Лёва не смел верить в своё счастье. Он поднял скатерть и, став на колени, осторожно, едва касаясь пола, ощупывал его. Есть! Знакомая гладкость ласково коснулась его ладони.

— Ох!- Лёва сел на пол, обеими руками держа футляр.- Слава Богу! Есть!

Дивная умиротворённость охватила его. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. И вдруг, будто пронзённый внезапной мыслью, вскочил, надел очки и бросился из дома. Бежать! Догнать!

Внезапно раздался звонкий юношеский голос:

— Диви! Жид тiкає ! Лови його![2]

Инстинкт сработал мгновенно. Убежать! Спрятаться! Исчезнуть! Лёва зайцем перескочил дорогу и юркнул в первую же открытую калитку. Оттуда – в тенистый соседский сад. Куда дальше? Он слышал топот догонявших. В конце узкой дорожки стоял туалет – деревянная будочка с косой крышей, «отхожее место». Он вскочил туда, закрыв дверь, и тут же понял свою ошибку. Отсюда бежать было некуда, он оказался в ловушке.

А они уже были здесь.

— Вiдчиняй![3] – сказал кто-то басом и стукнул тяжёлым сапогом по дверке. Она отскочила, повиснув на одной петле. Трое стояли, закрывая выход. Открытой оставалась лишь сторона, ведущая к холму насыпного погреба. Лёва бросился туда. Понимал безнадёжность положения и всё же изо всех сил карабкался вверх, хватаясь руками за траву; обламывая ногти, цеплялся за землю.

Его догнали в несколько прыжков. Двое взрослых и подросток.

— Втекти хотiв, жидiвська морда? – сказал дюжий мужчина басом и ударил Лёву по лицу тяжёлым кулаком. Очки соскочили, упали в траву, и громила вдавил их сапогом в землю. У Лёвы из носа текла кровь и застывала на подбородке и пиджаке.

— Одежину псує. Хороший спинжак, — сказал долговязый. – Знiмай, гад! — Он буквально вытряхнул тщедушного Лёву из пиджака: — I штани давай![4]

— Ге, я ще нiколи не бачив обрiзаного, — сказал младший. – Це ж, певно, обрiзаний?[5]

— Якже, чистопородний! – ответил дюжий. – Скидай штани!

Лёва судорожно ухватился руками за брюки:

— Что вы делаете? Пожалуйста, не надо!

— Давай, давай! – толкнул его в грудь долговязый.

— Ой! Люди добрые! Смилуйтесь! Что я вам сделал? За что?

Лицо Лёвы исказилось, из глаз потекли слёзы.

— Диви, ще питає, за що! За те, що ви, жиди поганi, Христа розiп’яли!

Мальчишка ухватил Лёву за рубаху и рванул её на себя. Пуговицы отскочили, рубаха распахнулась, обнажив острые ключицы, впалую грудь и выступающие рёбра Лёвы. Дюжий так ударил его по голове, что у Лёвы потемнело в глазах:

— Скидай, кажуть тобi!

Дрожащими руками Лёва стал расстёгивать пояс. Брюки легко соскользнули с его узких бёдер.

— Пiдштанки! Забув?

Лёва весь дрожал от страха и унижения. Лицо его выражало муку. С этим лицом, проступающими рёбрами, впалым животом и опущенной головой он удивительно напоминал святого мученика, перед образом которого в церкви молились и плакали сердобольные православные женщины.

— До чого ж паршивий!

Долговязый с размаху ударил Лёву ногой в пах. Лёва вскрикнул и как подкошенный упал в траву, прижав руки к животу.

— I що з ним тепер робити? Як його до гета дотягти? – спросил подросток.

— Буду я ще з цим падлом тягатися! – ответил бас. –Туди його, де вiн сам ховався.[6]

Ухватив Лёву за ноги, он потащил его по земле. Тот уже не сопротивлялся. Был как мёртвый.

Пытались засунуть Лёву в очко уборной, но оно оказалось малым. Тогда дюжий ухватил одну из досок подстила и дёрнул её. Она держалась на одном длинном ржавом гвозде и легко отскочила, открыв глубокую яму с серой массой копошащихся опарышей. Зловоние тугой волной рванулось вверх.

— Туди його!

Лёва только слабо застонал, когда его сбросили в яму. Дюжий положил оторванную доску на прежнее место и ударил по ней каблуком. Взял старое ведро, стоявшее в углу, закрыл им отверстие уборной, ногой вбил его туда потуже и вышел на свежий воздух.

Старушка-соседка видела происходящее, стоя у своего окна за занавеской. Дрожащей рукой она часто, мелко крестилась, шепча: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!» Выйти из дома она боялась, но ещё долго стояла у окна, ожидая, что Лёва как-то вызволится и выйдет. Открыв форточку, прислушивалась, не кричит ли кто. Но было тихо. И никто не вышел…

 Это была первая жертва Холокоста в этом городке. Массовый расстрел евреев начался через два месяца…

 Ганновер, февраль 2005 г.

 

Бедько

Когда мы вернулись из эвакуации, наш старый дедовский дом был разграблен, но не разрушен, и это было огромным счастьем. В годы войны недалеко от нашего двора упала бомба, и жестяную крышу дома буквально изрешетило осколками. И теперь она протекала. Что это значит, мы поняли через несколько дней после приезда. Пошёл дождь, в доме только один угол оставался сухим. Мама постелила нам на полу. Уложила всех троих, а сама села на найденный в сарае табурет и просидела так всю ночь. Утром я и два моих младших брата (шести и четырёх лет) пошли искать в руинах соседних домов всё, что можно было подставить под протекавшую крышу. Нашлось несколько ободранных кастрюлек, из земли торчали бока чугунков, валялись помятые вёдра, почерневшие алюминиевые котелки, миски. Всё это мы расположили на чердаке. Когда начинался дождь, мы бежали туда, выливали в ведро набравшуюся в посудины воду и выносили её на улицу. Это днём. А ночью на чердаке было темно, страшно, и оттуда можно было упасть и разбиться. Посуда переполнялась водой, и с потолка начинало капать на разные голоса. Нечасто и гулко – буль!.. буль!.. Мелкой дробью пионерского барабана – та-та-та! та-та-та! Хрипло, с оттяжкой – шпа! шпа! И нежным звоном хрусталя – динь! динь! Под этот аккомпанемент душу охватывало чувство обречённости и тоски. Повсюду в квартире стояли миски, кружки, тазики, вёдра. Одежда становилась сырой. В воздухе стоял туман. Мы жались по углам, где было посуше.

Трудной, но жизненно необходимой задачей было покрыть крышу. Помощи ждать было неоткуда, всё легло на мамины плечи. Чем покрыть? Конечно, толем. Хотя его и приходилось «доставать» у перекупщиков, это было все-таки дешевле всего. Но и на него денег не было. Мама экономила на всём. Жестоко урезала наш рацион. Получая на детей крохотную пенсию за умершего мужа, покупала две-три пачки толя. Продавала огурцы с огорода, яблоки и сливы из сада – и покупала ещё пачку. Нужны были гвозди и деревянные рейки. Время торопило. Приближалась осень, и крышу любой ценой необходимо было покрыть. Мама с тревогой пересчитывала, сколько пачек толя уже куплено: хватит ли?

Дом состоял из жилой части и большого сарая. Когда-то здесь был заезжий двор с конюшней. Деревянные перегородки, разделявшие стойла, давно были разобраны. Но столбы, на которых они держались, крепкие, высокие, ещё стояли. К ним были прибиты фанерки с надписями химическим карандашом: «Ворон», «Ласточка», «Орлик». Чердак жилой части со стороны конюшни был не отгорожен, на него поднимались по приставной лестнице. Там когда-то был сеновал. Крыша сарая пострадала от осколков меньше, и это было удачей, потому что толя на весь дом купить было просто невозможно. Чтобы уплатить за работу, деньги пришлось одолжить.

И вот настал этот день! Пришли двое молодых мужчин, вынесли из сарая толь, гвозди, рейки и стали всё это перетаскивать на крышу. Мы — дети, мама и несколько соседей — следили за их работой. День был солнечный, жаркий. Работа спорилась. Настроение было радостное: на крыше свершалось исполнение мечты. Позади оставались бессонные ночи, недоедание, гнетущий душу перестук падающих капель и боль в суставах от постоянной сырости. Конец этой беде!

Крыша выглядела замечательно! Жёлтые рейки на сером фоне делали её прямо-таки нарядной. Старичок-сосед советовал ещё просмолить толь. Но купить смолу и опять платить за работу было теперь немыслимо. «Позже! – бодро сказала мама. – Главное, что протекать не будет. А там соберусь с силами и просмолим!»

Конец июля был на редкость жарким. К полудню зной становился изнуряющим. Вечером мы поливали огород, а на другой день земля снова каменела и трескалась. Растения чахли и бессильно опускали листья. Но вот у горизонта небо стало темнеть. Вечерело быстрее, чем обычно. Тучи с белыми вершинами и тёмными основаниями медленно наплывали на город. Мы храбро смотрели на них. Они угрожающе ворчали, но мы их не боялись. Крыша покрыта! Не побежим мы теперь на чердак воду выливать!

Дождь начался, когда уже совсем стемнело. И вдруг налетела буря. Ветер засвистел, засверкали молнии. Их синий свет ударял в глаза, тьма между вспышками казалась ещё черней. Гром взрывал небо над самой головой, хотелось сжаться в комок и закрыть уши руками. И тут сквозь шум грозы мы услышали знакомый тоскливый перестук падающих капель. Крыша протекала!

Гроза бушевала недолго. Выйдя на рассвете из дома, мы увидели нечто ужасное. Бурей сорвало с крыши толь. Несколько клочьев его застряли в ветвях деревьев, безобразными лохмотьями валялся он на земле, лоскутами стелился по огороду. Острые концы изломанных в щепы реек с торчащими гвоздями виднелись тут и там.

Мама стояла, ошеломлённая этой бедой. Побелевшее лицо, сухие глаза, стиснутые губы, руки, прижатые к груди. Воплощение беззащитности и горя.

Подошли соседи, сочувственно вздыхали:

— Господи, да что ж это такое?!

А сосед-старичок, сокрушённо качая головой, говорил:

— Ах, какие сволочи, какие паразиты! Они рейки не к доскам прибили, а к жести приживили. Конечно, так легче! Ах, паразиты, ни стыда, ни совести!

— Да, — соглашались с ним соседи. – Был бы хозяин, проследил бы, куда они там прибивают!

— С ними на крышу надо было лезть. Много ли снизу-то увидишь?

Посочувствовали и разошлись. Исправить что-то было уже невозможно. Нужно было всё начинать сначала, но на это не было ни средств, ни сил…

Положение казалось безнадёжным. Мама замкнулась в себе, коротко говорила нам, что мы должны делать. Мы тотчас бросались всё исполнять. Понимали, как ей тяжело, и старались помочь чем могли. Но что мы могли?!

Так обстояли дела, когда тёплым солнечным днём в дверь постучали и вошёл чужой человек. Мы смотрели на него во все глаза. Страшноватый был человек. Нельзя сказать, чтоб высокий, но какой-то крупный, широкий. И не потому что толстый, а массивный он был. Лицо большое, грубое, некрасивое. Очень узкий лоб, сверху клином врезалась в него колючая щетина волос, нос длинный, мясистый. Тяжёлые надбровные дуги нависали над маленькими глазками, сидящими у самой переносицы. Высокие скулы, прижатые к черепу уши. Шеи не было. Голова сидела прямо на широких плечах, ворот пиджака упирался в затылок. Ещё бросались в глаза его руки, очень длинные, почти до колен, с кистями крупными, с наружной стороны поросшими волосами. Видно, что очень сильные руки.

— Добрый день, хозяйка, — низким, хрипловатым голосом сказал он. –Я чего пришёл. Не продадите ли вы мне ваш сарай?

Мама смотрела на него сначала испуганно, а потом с растерянностью и удивлением.

— А зачем вам мой сарай?

— Я себе из него хату сделаю, жильё то есть. Я только спросить. Может, ещё чего другое найду.

— Конечно, найдёте! Ну что за жильё из сарая? – Мама говорила с видимым облегчением.

— Тогда пока что. А может, ещё загляну.

Когда он ушёл, забежала соседка.

— Что хотел от вас этот тип? Смотрю, ходит вокруг вашего сарая, кулаком по стенам стучит, ногами – по столбам. Разглядывает всё кругом. Страховидный такой. Помесь гориллы с диким кабаном. Что ему было нужно?

— Сарай хотел купить.

— Сарай? Зачем ему сарай?

— Квартиру сделать.

 

…Мама сидела у стола, подперев рукой голову, и думала. Это был выход! Продать сарай и покрыть крышу! Никогда не могла бы она прийти к такой мысли. Кому мог понадобиться этот сарай? Да, с одной стороны, это было бы просто спасением. Но с другой — иметь соседом этого человека она бы не хотела ни за что! Что же делать? А может быть, он уже и не придёт?

Но он пришёл. И не один, а с женой и двумя детьми. Разговорились. Он назвал себя по фамилии – Бедько, а жену по имени – Груня.

Более неподходящую пару трудно было себе представить. Груня была лет на двадцать моложе мужа, небольшого роста, хрупкого телосложения, очень красивая. Толстая тёмная коса на затылке свёрнута в узел, спокойные карие глаза с голубоватыми белками. Тень от густых длинных ресниц делала её взгляд глубоким и грустным. Всё в лице этой женщины было гармоничным, хотелось смотреть на неё, но и нельзя было. Она смущалась, была робкой и легко ранимой, это ощущалось при первом же взгляде и придавало ей особую симпатию, желание быть по отношению к ней приветливой и ненавязчивой. Какой она была в детстве, видно было по её детям. Девочки-погодки трёх и четырёх лет были копией матери – и не только внешне, но и по нраву. Они стояли, прижавшись к её ногам, и за всё время не произнесли ни звука, только смотрели вокруг внимательными карими глазами. В самом Бедько, в этой, по точному определению соседки, помеси гориллы и дикого кабана, проглядывало что-то человеческое, что-то даже нежное, когда он обращался к жене или смотрел на детей.

Быстро поладили. Бедько даст за сарай немного денег, а остальное заплатит тем, что покроет рубероидом крышу всего дома, свою часть и нашу.

Это было идеальным решением проблемы, если бы не тревога, что нас опять могут обмануть.

Но нет. Бедько не обманул. Первым делом завёз рубероид, вместо деревянных реек – узкие полоски жести и смолу. Привёл из вагонного депо, где он устроился на работу, двух помощников, и они каким-то особым способом покрыли крышу и, пользуясь хорошей погодой, просмолили её и посыпали опилками. Крыша выглядела скромно, но надёжно. А потом он завёз глину, солому, доски, списанные железнодорожные шпалы и взялся за строительство.

Работал сам. Как он работал! Сила у него была воловья. Подгнившие столбы подрезал, подставил под них распиленные и вновь просмолённые шпалы. Выкладывал внутренние стены, стелил потолки. Из шпал сделал лаги и настелил полы. Только двери и оконные рамы заказал у столяра да стекольщика и печника нанял. Жил он с семьёй в снятой поблизости комнате. На рассвете начинал трудиться на стройке; наскоро помывшись, шёл в депо, возвращался оттуда в свой будущий дом. Груня ему туда и поесть приносила. Уходил спать, когда совсем темнело. И так день за днём, не зная отдыха и усталости, работая и по воскресеньям. Груня порывалась ему помочь, но он ей этого не разрешал.

— Дiтей гляди![7]

Над трубой новой квартиры постоянно вился дымок: Бедько просушивал стены. Управился месяца за два. Таким казался неповоротливым, увальнем, а работал быстро, ловко, аккуратно. И вот уже белит стены, красит окна, двери и полы. Всё насквозь открыто – просыхает.

Октябрь выдался тёплым, кротким. Листья желтели, краснели, но ветер их не срывал, давал насладиться умиротворённостью и покоем. Блаженством мирного увядания дышала ласковая земля.

В эти дни вселился Бедько в свою новую квартиру. Расставил простенькую мебель, Груня вышитой скатертью стол застелила, полосатыми дорожками пол покрыла. Уют, порядок. Стены изнутри и снаружи белые, стёкла окон на солнце блестят. И дверь по тёплой ещё погоде открыта, чтоб запах краски выветрился.

Мама выкапывала на огороде последнюю свёклу и морковь, когда вдруг услышала из квартиры новых соседей то ли женский смех, то ли плач; дети, всегда такие тихие, вскрикивали, визжали. У мамы сердце замерло: что там происходит? Постояла минуту, шум не утихал. Мама бросилась к открытым дверям. Вбежав, видит: Бедько, схватив в охапку Груню и детей, кружит с ними по квартире, а они смеются и визжат.

— Бачили ви таке? – запыхавшись, говорит Груня. — Не має чоловiк iншої роботи, як нас по хатi тягати![8]

— Да ну вас! – засмеялась и мама. – Напугали до смерти!

 Уже зимой это было. Заходит соседка и спрашивает:

— За что вашего соседа арестовали?

— Какого соседа?

— Да Бедько же, нового соседа!

— Как арестовали? Когда?

— Что, вы и не знаете? Я сама видела. Подъехала утром машина, трое в форме вышли и забрали вашего красавца. Груня следом в одном платье выскочила. Так он ей что-то сказал, и она вернулась. Своими глазами видела!

Первым движением мамы было зайти к Груне. Уже в дверях она остановилась, подумала: зайти легко, а потом? Что сказать? Без вопросов не обойтись. А если на них трудно отвечать? Она не пошла.

Груни не видно было и не слышно. Незаметно старалась пройти. Явно избегала встречи, явно боялась вопросов. Но шила в мешке было не утаить. Спустя какое-то время мама встретила свою знакомую, секретаршу из нарсуда. И она рассказала, что Бедько оказался скрывавшимся от суда бандитом из Западной Украины. В годы войны он служил фашистам, сам убивал евреев и военнопленных, принимал участие в облавах на партизан. «Руки у него по локоть в крови, — сказала она. – Двадцать пять лет дали. Но послали туда, откуда не возвращаются…»

 

Груня сама пришла к маме.

— Маю до вас прохання. Нiкого в свiтi у мене нема. Крiм вас, нiхто не виручить. Хочу поїхати в Київ. Якось там влаштуюся, бо тут пропаду. Потримайте дiвчат у себе, може, тиждень, може, днiв з десять. На харчi грошi залишу, а винна вам буду повiк![9]

Она заплакала.

— Поможiть![10]

О чём было говорить! Мама взяла детей к себе. Они были послушными, не баловались, не шумели. Только младшая иногда начинала тихонько плакать, повторяя: «Де мама? Де мама?» Но стоило взять её на руки, погладить по головке, рассказать сказку, и она тут же успокаивалась.

Через десять дней, как и обещала, Груня приехала. Была бодрой, деятельной. Сказала, что устроилась работать на фабрике, дали общежитие, а детей примут в детдом, она их там будет по выходным навещать, пока получит отдельное жильё. Квартиру она решила продать. Предложила маме найти такого покупателя, которого хотела бы иметь своим соседом. Она не дорожилась, и покупатель быстро нашёлся. Упаковала вещи, собрала детей. Мама пошла провожать её на вокзал. Одной с вещами и детьми ей было бы трудно.

 

Года через два Груня неожиданно приехала к нам. Она очень изменилась. Смотрела смелее, одета была по-городскому и стала даже как будто выше ростом. Мама спросила, как ей живётся, как дети. Всё у Груни было в порядке, на работе пользовалась уважением, грамотой даже наградили. Потом повисло молчание. Самого больного, как открытой раны, мама не решалась коснуться. Пауза длилась долго. Вдруг Груня сказала:

— Помер мiй чоловiк… Повiдомлення одержала.[11]

Она приехала его помянуть. Туда, где он умер, долго ехать, да и не пустят её в те места. Единственное, что после него осталось, — это построенная им «хата». Здесь она и хотела его помянуть.

Постояла перед своим прежним жильём и попросила у хозяйки разрешения войти. Затем обошла вокруг дома, погладила стены, села на лавочку и долго тихо плакала. Грустная, но спокойная зашла к нам.

Был момент, располагающий к откровенности, когда мы, дети, уже спали, а мама и Груня пили за столом чай. В пятнадцать лет она осталась сиротой. Жила с семьёй брата в отцовской хате. Брат погиб, а злая «братова» гнала её из дома, есть не давала, издевалась всячески. Когда Бедько, вдовец, посватался, пошла за него с радостью, хоть и старше он был намного и собой некрасив.

Опять пауза, как будто подошли к бездне и боялись в неё заглянуть. Долго молчали. И обе знали, о чём молчат. Груня сидела, опустив глаза, и вдруг с болью, из глубины души — будто выдохнула:

— Набрався грiха, ой набрався!..

Утром она уехала.

 

Была весна. Цвели яблони, давно когда-то посаженные моим дедом. В

42-м он был убит вместе с бабушкой и всеми нашими родственниками. А старые яблони цвели пышно и молодо.

Под вечер соседи, как часто это бывало, сошлись в нашем дворе, расположились на лавочке и вынесенных мамой табуретах. Приезд Груни разворошил воспоминания и требовал осмысления.

— Сидит и плачет. Радоваться надо, что одним бандитом меньше стало на свете.

— Чего ей радоваться? Он был ей хорошим мужем. Пылинке на неё упасть не давал.

— А сколько людей он загубил? Это не считается?

— Как раз это ему и посчитали, когда двадцать пять лет давали.

— А потом так дали, что этого бугая только на два года и хватило.

— На каких-то рудниках, говорят, загнулся.

— Ой, горе, горе! Об умершем, по правилам, или хорошее говорят, или ничего.

— Что об этом душегубе можно хорошего сказать? А? Сдох он, а не умер!

— Ну вот. Был Груне хорошим мужем. А Базе как помог! Как она мучилась с этой крышей! Это же ужасно было! А у него всё пошло как по маслу. Пообещал и сделал. Выручил!

— А она их не выручала?

— Вот-вот! В этом-то всё и дело! Люди так и должны жить, друг другу помогать. А тут он приходит и убивает и тебя, и твоих детей, и твоих старых родителей. А? Как это? Как это, я вас спрашиваю?

— Что ни говорите, а без дьявола здесь не обходится. Такой семьянин, такой трудяга! И вдруг зверем становится!

— Да… Убивал… Кого он этим счастливым сделал? Себя? Груню свою? Кого, я вас спрашиваю?

Яблони щедро дарили миру свой аромат. Даже просто дышать, греясь в лучах заходящего солнца, было счастьем.

…Они сидели и разговаривали, горячась и жестикулируя. Избранники судьбы, которым в век, когда были пролиты моря человеческой крови, посчастливилось пройти свой путь до конца и умереть своей смертью.

 

Ганновер, март 2005 года

 

Сапоги

— С одеждой ещё терпимо, — говорила Люба. – Там штопка, там латка, там перешить, — ещё терпимо. Но обувь…

Она, конечно, имела в виду ботинки Борика. Вчера он пришёл из школы с оторванной подмёткой, которую, чтобы как-то дойти до дома, ему пришлось подвязать бечёвкой. Люба рассматривала ботинок. Дело было плохо. Стёртая подошва свисала языком усталой собаки, а края верха казались искромсанными вилкой: ботинки были в починке много раз. Надо было опять идти к сапожнику.

Был декабрь 1944 года. Люба сидела, горестно понурив голову. Выглядела она много старше своих лет. На лице её не осталось следов былой красоты. А ведь когда-то в родной Махновке она слыла самой красивой и образованной девушкой: выучилась на бухгалтера, работала, была завидной невестой. И сватались к ней хорошие женихи. Но замуж выходить она не торопилась. А тут внезапно умерла её сестра, оставив двух своих дочек круглыми сиротами. Кому было взять их на попечение, как не хорошо устроенной Любе? Когда началась война, она эвакуировалась, конечно, с детьми. А потом остался сиротой Борик: один за другим умерли в эвакуации его родители — Любины земляки. Она взяла и его к себе. Как-то перебивались вчетвером. Когда их местечко было освобождено, вернулась на родное пепелище – в буквальном значении этого слова. Жить было негде.

Люба стояла у пыльной дороги возле кучи битого кирпича на месте её бывшего дома и растерянно думала, к кому бы попроситься на ночь. Рядом — узел и два фанерных чемодана, на которых сидели трое сирот – две девочки и Борик, самый младший. Одной где-то устроиться было проще. Но всем вместе… И тут увидела их Базя. Она тоже недавно вернулась из эвакуации. Муж её там умер, и она осталась с тремя детьми – мал мала меньше. Но домик их, старенький, глинобитный, пережил войну, не был разрушен.

— Берём детей и вещи и пойдём ко мне, — сказала Базя.

— Куда — к тебе? – слабо возражала Люба. – У тебя своих трое, а тут ещё мы…

— Ничего! Картошку я заготовила. Хватит нам на зиму, а там видно будет!

Так и стали вместе, как тогда говорили, «бороться за существование».

 

Сапожник вертел в руках рваный ботинок.

— Мадам, этим ботинкам пришла амба. Вы можете их спокойно выбросить на помойку.

— Как я могу их спокойно выбросить, если ребёнку не в чем идти в школу? Я очень вас прошу, сделайте что-нибудь, ведь вы же понимаете…

— Я-то понимаю, это вы, мадам, не понимаете. Видите шнурок на этом ботинке? Он у вас два раза рвался. Вы его связали. Узлы торчат, но он работает. А я подошву к ботинку не могу привязать, я её должен прибить, а прибить здесь не к чему. Я понятно объяснил? Всё.

Люба пыталась что-то сказать, но сапожник резко её оборвал:

— Мадам, вы напрасно убиваете моё время. Берите свои ботинки и идите!

«Мадам!» — с горечью думала Люба, идя домой. Она понимала иронию сапожника. В своих солдатских ботинках, фуфайке и стареньком сером платке она не была похожа на «мадам». Но не в этом было дело. Дело было в том, что и завтра Борик в школу не пойдёт.

— Не взял! – громко сказала она, придя домой. – Что теперь делать?

Борик сидел, поджав под себя босые ноги, и виновато смотрел на тётю Любу.

— Я буду дома уроки делать, — тихо произнёс он.

И тут произошло то, что могло произойти только в сказке – в реальной жизни так не бывает.

Открылась дверь, и в комнату вошёл дядя Исаак, родной брат Бориного отца. Он работал проводником на железной дороге и иногда заходил проведать племянника.

— Здравствуйте! Как поживаете? Ты чего такой хмурый? А я тебе гостинец принёс. – Он вынул из кармана кулёк «подушечек» с повидлом и положил на стол. А потом сказал: — И ещё я принёс тебе вот это!

Он раскрыл свой вещмешок и вынул оттуда… сапоги. Борик и тётя Люба, поражённые невероятностью происходящего, оцепенело смотрели на подарок дяди. Ах, что это были за сапоги! Настоящие детские. Небольшие, аккуратные. Красивые! К чёрным, уже кому-то послужившим,

поэтому немного потёртым голенищам и чёрным крепким задникам дратвой были пришиты новенькие переда, «союзки» из жёлтой кожи. А подошва была из коричневой кожи. Она блестела, а по краям её стачали. Образовалась светлая матовая дорожка, на которой в два ряда были прибиты деревянные гвоздики. Это было чудо! О таком даже мечтать было невозможно!

— Что же вы стоите, как замороженные? – засмеялся дядя. – Ну-ка, Борик, давай примерим!

Он протянул ему сапоги. Борик взял их нерешительно, почти боязливо. Сунул руки в голенища и прижал подошвы к щекам. Кожа была прохладная и приятно пахла. Глаза у Борика сияли, он счастливо улыбался. У тёти Любы текли по щекам слёзы. Она сбивчиво пыталась рассказать дяде о беде с ботинками, принесла их и показывала бессильно провисшую подошву и рваные края верха.

— Отказался чинить… Говорит: амба!.. Борик хотел дома… да, хотел уроки дома делать… А тут… просто не верится…

— Ладно, ладно! Давайте примерим! Найдутся у вас какие-нибудь портянки?

Портянки – остатки старой майки – нашлись. Борик не решался поставить сапоги прямо на пол. Он взял со стола газету, расстелил её на полу и поставил на неё обновку. Дядя ловко завернул ноги Борика в портянки и сунул их в сапоги.

Они оказались не малы, не велики, а в самый раз. Все окружили Борика и восхищённо смотрели на подарок дяди. А Борик смущённо, но как-то при этом даже с гордостью выпрямился, расправил плечи, и все увидели, какой он хоть и маленького росточка, но ладненький паренёк.

Было Борику 12 лет, но казался он девятилетним. На уроках физкультуры всегда стоял последним в строю. Со своими голубыми глазами, русыми прямыми волосами и коротким носиком он совсем не был похож на еврейского мальчика.

— Ах ты шкуц! – ласково потрепал его чубчик дядя. – Пусть твои ноги будут здоровы!

Все стали поздравлять Борика с обновкой, желать ему всего самого лучшего… Это был счастливейший день в его жизни…

Постелью Борику служили два положенных плашмя чемодана, сдвинутых один за другим и покрытых сложенной втрое простынкой. Укрывался он своим не по росту длинным пальто. В этот вечер он положил рядом со своей постелью газету, поставил на неё сапоги; лёг, притянул к себе голенища, обнял их рукой и уснул, счастливо улыбаясь.

На следующий день, придя из школы, он снял сапоги, вытер их чистой тряпочкой и опять поставил на газету у своей постели.

Утро было морозным, дети шли в школу по хрусткому снежку, а днём мороз «лопнул», под солнышком снег начал таять, с крыш падали звонкие сверкающие капли. А на дорогах снег превратился в жидкую кашицу, которая выплёскивалась из-под колёс грязными веерами.

Как ни старался Борик не ступать на побуревшие комья талого снега, сапоги всё-таки промокли. Дома он тут же их снял и тщательно вытер. Подошва была мокрой и тёмной, а жёлтые переда были окаймлены тёмной сырой полосой. Перед сном Борик вынес сапоги на кухню и поставил их на тёплый уголок плиты для просушки.

Первой, как обычно, проснулась Базя. Нащупала в темноте спичечный коробок и зажгла коптилку – стограммовый гранёный стаканчик с керосином, в который был опущен фитилёк, скрученный из ниток и продетый сквозь пластину из картошки, лежащую на стаканчике. Тусклый огонёк осветил низкий потолок и спящих людей. «Странный запах какой-то, — подумала Базя. – Опять уголь плохой попался». Она стала одеваться, стараясь не шуметь. Но Борик проснулся. Прошлёпал босыми ногами на кухню, чтобы взять сапоги.

Крик был пронзительный и страшный. Вопль это был, а не крик.

— А-а-а-а!

Все вскочили. Что случилось? Бросились на кухню. Там у плиты стоял Борик и держал в руках сапоги. На месте подошв зияли огромные чёрные дыры. Плита ночью разгорелась, и подошвы истлели.

Борик стоял, будто окаменев, на его потемневшем лице расширенные глаза казались белыми пятнами. Люба взяла из его рук сапоги. От подошв остались только края, переда пожухли и потрескались. Она повела Борика в комнату. Он шёл молча, послушно, отрешённо. Лёг на свою постель и отвернулся к стене. Люба укрыла его. Все угнетённо молчали.

Борик пролежал так неподвижно весь день. Не хотел ни есть, ни пить.

Базя достала из кошелька деньги, всё, что у неё было.

— Люба, возьми и свои, и мои, иди на базар и купи ему что-нибудь на ноги. Обойдёмся пока тем, что есть, проживём. А это надо сделать.

С базара Люба принесла шитые из старого сукна стёганые валенки с калошами. На них как раз хватило денег. И будет в них тепло и сухо. Они были, правда, на Борика великоваты, но меньших, детских, не было.

 

На следующее утро Борик встал, оделся и обул валенки. Выглядел он, как после болезни, лицо было бледным, осунувшимся, глаза потухли. Он надел пальто, взял свою матерчатую сумку, чтобы идти в школу. Все с жалостью и сочувствием смотрели на него. Теперь он не выглядел уже бравым пареньком. В этих валенках и своём длинноватом пальто, ссутулившийся, с опущенной головой, он казался маленькой старушкой.

Борик посмотрел на окружающих, всё понял. И тихо заплакал. Затем сильнее. Плач превратился в рыдание, потом стал истерикой. Борик весь содрогался, судорожно всхлипывал, выкрикивая:

— Ну зачем?.. З-зачем же я?.. Н-ну как же это?.. Я же с-сам!.. А-а!

Люба бросилась его успокаивать. А Базя сказала:

— Не надо, Люба. Пусть он поплачет, ему легче станет.

Понемногу Борик успокоился, перестал плакать. Всё ещё всхлипывая, вытер рукавом слёзы и пошёл в школу.

 

Мальчиков-сирот охотно брали в военные училища. Борик стал офицером. Сносил немало сапог, всегда начищенных до зеркального блеска. Но о тех, о первых, никогда не забывал. Много лет безупречно служил в армии и вышел на пенсию в чине подполковника. Воевать ему не пришлось. Бог миловал.

 

Мария Мокова

Ганновер, февраль 2005 г.

 

 

                                                                        НОЧЬ И ПОСЛЕДНЕЕ УТРО

— Значит, завтра.

Старик переступил высокий порог каморки и оказался в саду. Несколько старых яблонь и вишен. Куча картофельной ботвы на разрытом огороде. Это их последнее пристанище – в гетто. Старик знал, что последнее.

Низкое ноябрьское небо было покрыто тёмными клочьями облаков. Недавно прошёл дождь. Тяжёлые капли свисали с последних листьев. Было ветрено, холодно и сыро. Быстро вечерело.

Он ни минуты не верил полицаю, объявившему, что погонят на работу. На работу не гонят с детьми, стариками и больными. Да и слухи ходили, что в соседних местечках с евреями произошло что-то ужасное. Старик всё понимал. Но одна мысль не умещалась в сознании: что произошло с немцами? Он думал, что знал их хорошо. Раненный в 1914-м, он четыре года был в Германии военнопленным. Едва рана на ноге зажила, на костылях пришёл к Бауэру. Он был бауэр, и фамилия его была Бауэр. Потомственный крестьянин. Увидев худого, бледного инвалида, хозяйка двора хотела его прогнать. Но подошёл хозяин и спросил: «Что ты умеешь делать?» Он умел многое. Золотые руки и золотая голова. Бауэр оставил его. И не пожалел. Жалел, когда пришло время расставаться. Что же произошло с рационально мыслящими немцами? Такую кучу народа, столько рабочих рук просто уничтожить? И это когда самые трудоспособные на фронте! Такое невозможно было понять.

— Борис!

Он торопливо вернулся в каморку. Жена сидела на лежаке в своей толстой шерстяной кофте. Седые, всё ещё густые волосы рассыпались по плечам.

— Помоги мне! –Она хотела собрать их в узел.

Так же сидела она с распущенными волосами, когда они потеряли Розу. Он ощутил ту же боль, что и тогда: в сердце как будто вбили толстый гвоздь. Ах, Роза! Сероглазая красавица. Смешливая певунья. К ней сватался хороший парень, сын аптекаря. Но она выбрала Когана. Всем был хорош этот парень — худощавый, высокий, в галифе и кожанке, с портупеей и кобурой на боку. Начальник военизированной охраны на железной дороге. Да, всем был хорош. Вот только имя. Его тоже звали Борис. А это было плохой приметой. Нехорошо, когда в одной семье два человека с одним именем. Но Роза смеялась. «Старые предрассудки! Сейчас другое время!»

В дверь постучали. Вошла Люба, которая дала им приют в гетто.

— Борис Яковлевич, дайте ведро, я вам воды принесу.

— Да есть ещё вчерашняя.

— Давайте! Принесу вам свежей!

…Они жили дружно. Плохо одно: зять был вечно в разъездах. Когда Роза пошла в роддом, его тоже не было. Боже, как всё быстро произошло! Родила хорошо. Мальчик был крупный, здоровый. Но у Розы резко повысилась температура. И врач произнёс страшное слово: «сепсис». Нельзя было медлить ни минуты. С Фимой они повезли Розу и её малыша в Киев. Но было уже поздно. Через день они похоронили их обоих.

— Дай мне попить, Боря!

…А тогда, едва они появились, Этя каким-то чужим, не её голосом пронзительно крикнула: «Где Роза?!» Не надо было и спрашивать. По их почерневшим от горя лицам она уже всё поняла. Как она убивалась! Рвала на себе волосы. А когда не стало сил, вот так же сидела на кровати, рыдая без голоса и слёз.

Старик погладил жену по волосам.

— Я вскипячу чай. Завтра надо рано встать. В семь надо собраться.

— Зачем?

— Поведут на работу.

— Какую работу? Что я могу делать?

— Найдут что-нибудь. Картошку перебирать или что-то другое.

Попили чай с тушёной свёклой, которую принесла им Люба. В чугунке доваривалась картошка в мундире. Завтра надо рано встать, варить будет некогда.

Завтра…

Легли спать не раздеваясь. В каморке было холодно. Старик лежал с открытыми глазами. Хорошо, что Фима уехал. А они с Этей уезжать не хотели. Что им немцы сделают? Старики. Он в партии никогда не был. Да и немцев он знал. Культурная нация. Так он думал тогда. Что же с ними произошло?

Он оказался в огромном тёмном помещении. Светилась только крохотная фигурка ребёнка. Он шёл к старику, вытянув ручки и подавшись тельцем вперёд. Так годовалые дети учатся ходить. Мальчик поднял на него глаза, и старик узнал его. Вдруг ребёнок покачнулся и, нет, не упал, а провалился. «Яша!!!» Старик кричал изо всех сил, но из горла вылетали только хриплые звуки. Он резко сел в постели. Вытер со лба холодный пот. Что это привиделось ему в минутной дрёме? Сердце колотилось, а потом заныло от давней, притупившейся боли. Яша. Первенец, названный именем его покойного отца. Как она могла? Была из хорошей еврейской семьи. Окончила гимназию. Он полюбил её с первого взгляда. Эти глаза, которыми она наградила и Яшу. Небольшие, горячие чёрные глаза. Всё было хорошо, пока не появились высланные за революционную деятельность студенты. С ними она свела дружбу. Стала носить красную косынку, посещать какой-то кружок, ходить на демонстрации. Обзывала его мещанином, обывателем. И ушла. Он работал допоздна. Пришёл домой, а там пусто.

Ушла, забрав ребёнка. Будто душу его забрала. Яша был его отрадой, его жизнью. Пыткой было ходить по гулким, пустым комнатам, где в беспорядке разбросаны были детские вещи, какие-то тряпки, бумажки. Не предупредила, не оставила адреса. Да наверно, и сама его не знала. Яше было пять лет. Больше он его не видел. А много лет спустя в газете сообщалось о приговорённых к расстрелу «врагах народа», каких-то высоких военных чинах. Вдруг одно имя как будто молния осветила. Ох! Лоев Яков Борисович! «Приговор приведён в исполнение»…

Чтобы как-то унять ноющую боль в сердце, старик встал и попил воды. Опять осторожно лёг, боясь разбудить жену. Так о чём же он? Утром встать пораньше… А мама уже встала и даже хлеб испекла. Так вкусно пахнет свежим хлебом! «Бэрэлэ, встань! Съешь пополэк!» Она прорезала сбоку ещё горячую лепёшку и в образовавшийся карман вложила кусочек масла. Ничего вкуснее он в своей жизни не ел.

Жена тяжело повернулась во сне, и старик проснулся. Подошёл к окошку. В разрывы облаков проглядывала луна. В её неверном свете он разглядел стрелки своих часов. Половина четвёртого. Через два часа вставать. А пока можно ещё прилечь. Но уснуть уже не мог. И стал, беззвучно шевеля губами, молиться. Он давно уже не молился, позабыл молитвы, но из обрывков того, что помнил, складывалась мольба о благополучии уехавшей семьи сына, благодарность Богу за минуты счастья, подаренные ему, за верную, преданную Этэлэ, за Фиму и троих его детей, любимцев деда. За всё хорошее, что было в его жизни. И за быструю и лёгкую смерть завтра, нет, уже сегодня.

Пора вставать. Он помылся, обул сапоги, очистил картошку. Потом разбудил жену. Полгода тому назад у неё был перелом шейки бедра. С тех пор она ходила, опираясь на палку, как и он. В четверть седьмого они уже были готовы. «Одень полушубок. Если долго придётся работать в поле, ты можешь простудиться.» Он послушно снял фуфайку и одел полушубок. Они вышли в сырой полумрак утра и влились в серую массу молча идущих людей. Собрались в указанном месте. Ждали. Вот бегом, запыхавшись, прибежали две женщины. Подгоняемый прикладами полицаев, приковылял, прихрамывая, ещё нестарый мужчина. Троих мальчишек, извлечённых из каких-то укрытий, подогнали к толпе.

Но вот появился немецкий офицер и несколько солдат. Толпу растянули в нестройную колонну, по бокам стали полицаи, и все двинулись из гетто. «Куда нас ведут?» — «Увидим.» Свернули на улицу, ведущую к станции. Старик крепко прижал к себе руку опиравшейся на него жены. Только бы не к мосту, только не туда! Он понимал: на пешеходный мост, под которым проходили паровозы с их высокими трубами, Эте не подняться. Но свернули именно туда. Значит, на Талимоновку. Да, это для их цели самое подходящее место. С тех пор как раскулачили и выслали семью хуторян, их дом опустел и постепенно превратился в руину, а земля, примыкавшая к хутору, заросла бурьяном и кустарником. Одичавшее место. Нет, Этя туда не дойдёт.

Перед мостом произошла заминка. Первые в колонне в прежнем темпе поднимались по ступеням. Но дальше высокий старик и молодая женщина, то ли дочь, то ли невестка, вели под руки грузную старуху. Они с трудом, очень медленно тащили её наверх. А рядом с ними двигалась женщина с тремя детьми. Младшего она несла на одной руке, а другой держала за руку мальчика лет четырёх. Сзади его подталкивала девочка не старше шести. Малыш никак не мог преодолеть высокую ступеньку. Образовался затор. Колонна сломалась и превратилась в толпу. Полицаи кричали, били людей прикладами.Те, кто уже прошёл наверх, спустились, чтобы помочь тем, кто задерживал движение. Снизу их подталкивали другие. Люди медленно двинулись вперёд.

Старик и его жена оказались перед самой лестницей. Она попыталась преодолеть первую ступень, но больные, отёкшие ноги совсем не слушались. Сзади напирала толпа. Он понимал: если Этя упадёт, их растопчут. И тогда старик, воспользовавшись тем, что они находились скраю, шагнул в сторону и потащил за собой жену. Она тут же опустилась на землю. Он потянул её под лестницу и посадил у каменной опоры.

А толпа ползла наверх. Стоял шум. Но крики полицаев, ропот толпы покрывал плач ребёнка. Женщина несла на руках туго завёрнутого в байковое одеяльце полугодовалого малыша. Он заходился в плаче. Плач переходил в пронзительный визг. Мать пыталась унять малыша, но напрасно. Ребёнок синел от крика.

Быстрым, решительным шагом подошёл офицер. «Wegtreten! Schweine!» Люди в страхе отхлынули. Одной рукой расстёгивая кобуру, офицер вырвал из рук женщины визжащего ребёнка и швырнул его на землю. И выстрелил. Малыш умолк. Раздался вопль женщины. Она рванулась к ребёнку. Но кто-то крепко держал её, кто-то зажал ей рот, кто-то почти бегом потащил её наверх. Задыхаясь, толкаясь, давя друг друга, люди в страхе рвались вперёд.

Старик вдруг заметил, что звуки исчезли. Всё происходило, как в немом кино. Но, потеряв способность слышать, он как бы обрёл способность с особой ясностью видеть и понимать происходящее. Его ужас и бессмысленность. Это могло свести с ума. Но, защищая разум, встала великая тишина и великое спокойствие. Будто через сотню лет старик осмысливал происходящее. Вот рвутся эти люди из последних сил. Спешат. Куда? К своей могиле. А этот офицер? Кипит от бешенства, размахивает пистолетом. Зачем он здесь? Зачем пришёл сюда из своей прекрасной, с такой удивительной любовью обихоженной земли? Зачем совершает здесь преступления против Бога и людей? После этого невозможно и не должно жить!

С прозорливостью ясновидящего читает старик судьбу этого офицера. Он будет убит. И волна возмездия обрушится на его страну. И в адском огне бомбёжек погибнет его семья.

Будто почувствовав взгляд старика, офицер обернулся и увидел суровые мудрые его глаза. С ненавистью и ужасом перед неотвратимостью судьбы он нажал на курок.

Был ноябрь 1941 года.

 



[1] Беги, да быстро! … Слышал?

[2] Гляди! Жид удирает! Лови его!

[3] Открывай!

4 Одёжку портит… Снимай, гад!..

[5] …Это, наверное, обрезанный?

6 Буду я ещё эту падаль таскать! Туда его, где он сам прятался!

[7] За детьми присматривай!

[8] Видели вы такое? Нет у человека другого занятия, как нас по дому таскать!

[9] У меня к вам просьба. Нет у меня никого на свете. Кроме вас, никто не выручит. Хочу поехать в Киев. Как-то там устроюсь, потому что здесь пропаду. Возьмите девчат к себе, может, на неделю, может, дней на десять. На еду деньги оставлю, а перед вами буду вечно в долгу!

[10] Помогите!

[11] Умер мой муж. Уведомление получила.

русская православная церковь заграницей иконы божией матери курская коренная в ганновере

О Мария Мокова

Читайте также

Доктор Троицкий (Глава из романа «Баржа смерти»)

Пленников полковника  Перхурова освободили красноармейцы с баржи — тюрьмы.  И вот доктор Троицкий стоит под …

One comment

  1. Чудесные рассказы! Так изложить события того времени может только человек их переживший и обладающий замечательными литературными способностями. Прочитал их несколько раз…Огромная благодарность автору и редакции за рассказы. Огромная просьба-опубликуйте,пожалуйста,ещё произведения этого автора.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика