Старт // Новые статьи // Культура // Литература // Мой Чернобыль (Очерк)
Integrationszentrum Mi&V e.V. – Mitarbeit und Verständigung

Мой Чернобыль (Очерк)

30-летию аварии на Чернобыльской АЭС посвящается

У меня был свой Чернобыль.

Весной 1986 года я был на побывке в родных краях – на Верхнем Дону. В конце апреля среди казаков прошёл слух о взрыве на атомной электростанции на Украине. Верить людской молве не хотелось, да пришлось. Вскоре по степям заколесили мобильные группы со специальными приборами по выявлению уровня радиации в грунте и атмосфере.

 

     Отпуск как раз закончился. Я вернулся в Литву – в Вильнюс. В то время я стал курсантом Вильнюсского военного училища МВД СССР и на какое-то время забыл в учебной суете о случившемся. Однако Чернобыльская тема вскоре снова всплыла. Об этом шепотком заговорили между собой в коридорах и курилках преподаватели и даже упомянули, что весь состав училища могут направить в район Чернобыльской АЭС на охрану общественного порядка.

       И это случилось. Все курсанты были направлены на полное – очень полное медицинское обследование. И тут у многих сдали нервы. У кого-то неожиданно появились мудрёные болезни, у кого-то травмы рук и ног, а кто-то откровенно отказался. Начальник училища сразу всех образумил, доложив на общем собрании, что симулянты и отказники будут не допущены к государственным экзаменам и в результате лишатся дипломов юристов-правоведов и воинских званий лейтенант, которые должны были стать реальными всего лишь через полгода, да ещё, вдобавок, со всех будут вычтены деньги, вложенные государством на наше обучение. И даже грозил возбужденим уголовных дел. Все сразу успокоились и пошли к приехавшим прямо в училище докторам – слишком много стояло на кону. Часть из нас уже были женаты и имели детей, либо ждали их появления. А другая часть активно примерялась связать себя, буквально в ближайшее время, «Узами Гименея», так как знали, что многие попадут по распределению к чёрту на кулички – в северные, малообжитые районы нашей тогда ещё не развалившейся на части необъятной родины. А там незамужних девушек, как говорится, днём с огнём… Благо, торопились и засидевшиеся в незамужестве девушки, почувствовав свой час.

       Несмотря на жёсткий контроль со стороны руководства, несколько курсантиков умудрились-таки прикупить какие-то справки о болезнях. В основном это были местные кадры – жители Литвы. В каждой группе, в обязательном порядке, были два-три местных кадра. Если они даже не набирали на экзаменах достаточного количества баллов (а конкурс был вполне приличный), их всё равно принимали. И вот они, будучи местными, находили какие-то лазейки: у кого-то отец был в дружбе с отцом знаменитого в то время на всю страну и даже на весь мир баскетболиста Сабониса, у кого-то отец был знаменитым портным и шил костюмы власть имущим, а у кого-то, видимо, просто были деньги… Но братья славяне – русские, украинцы и белоруссы, сопровождаемые татарами и северокавказцами – адыгейцами, дагестанцами, осетинами, чеченцами, ингушами… загремели практически полным составом в места чернобыльские, радиационные. Немногочисленные закавказцы тоже, частично, умудрились как-то отвертеться от командировки.

     Везли нас поездом Вильнюс – Гомель. Из Гомеля, до баз дислокации в белорусских городках Хойники и Брагин – автобусами. Я попал в Хойники. Нам сразу нацепили на грудь именные датчики, чтобы впоследствии знать кто сколько получил микрорентген, и расквартировали в местной районной школе, классы которой были оборудованны под жилые

помещения. На службу ходили парами. День дежурства – сутки выходной, ночь дежурства – двое суток выходной. Службу несли в пустых сёлах Полесья – напротив атомной электростанции. Перед заступлением на службу каждому выдавали две бутылки минеральной воды, привезённой извне, чаю из общего котла в собственный термос, из воды привезённой извне, сухой паёк, привезённый извне, портативную рацию, штык-нож, фонарик, и в путь. Автобус шёл полукольцом – от Припяти до Припяти. Останавливался только в сёлах, расположенных друг от друга на расстоянии примерно 7-8 километров. Каждое следующее дежурство – в следующем селе. Делалось это потому, что уровень заражения в зоне отселения был разным. Перемещаясь, мы прошли все точки на полукольце и получили одинаковое количество радиации. При въезде в центр села дежурный офицер выкрикивал его название и две фамилии. Автобус останавливался, из него выпрыгивали два курсанта и молча шли по пустынной, безмолвной улице к специально оборудованному под наблюдательный пост дому. Одна из комнат дома была обеззаражена, в ней находились стол, два табурета, керосиновая лампа «летучая мышь» и печка. Происходила пересмена.

       По долгу службы мы обязаны были по несколько раз в день обходить охраняемое нами село от края до края и заглядывать в дома и хозяйственные постройки – там могли скрываться от правосудия, от армии и ещё от каких-то неблаговидных делишек люди. На первых порах удивлению нашему не было предела: всюду добротные подворья, всюду добротные дома и всюду тишина – ни единого движения, ни единого звука. Мы заглядывали во внутрь комнат, удивление усиливалось, даже охватывал озноб. Было весьма неприятное ощущение, что мы вероломно вламываемся в святая святых любого человека, в личное жильё, пока он вышел на минутку по неотложным делам. А когда заходили, совсем брала оторопь. Возникала уверенность, что хозяева действительно выскочили из комнаты только на минутку. Всё об этом говорило. Всё. На стенах висели ковры, в буфетах были красиво расставлены бокальчики и вазочки, ровными рядками красовались тома популярных книг, в углах комнат умостились, чтобы не попадаться под руку хозяевам, телевизоры и радиоприёмники, на столах и лавках стояла посуда. Под столами и лавками вовсе была домашняя обстановка – под ними находились заготовки на зиму с прошлого лета: маринованые огурчики, помидорчики, грибочки, различные варенья. От всего увиденного становилось окончательно не по себе, мы старались поскорее выскочить на улицу. Похожие ощущения, на первых порах, возникали и в местных магазинчиках «сельпо», которые мы тоже обязаны были контролировать – там также всё в целости и сохранности, всё стоит на полочках, как-будто продавщица навела порядок всего лишь минутку назад и нагнулась под прилавок, чтобы сделать вам приятное – достать оттуда что-то деффицитное, не выставляемое на общее обозрение, и только поэтому её не видно. Рецепт был тот же – как можное скорее выскочить на улицу и как можно глубже вдохнуть в лёгкие чистейший, весенний полесский воздух, настоянный на хвое. От этого всегда становилось значительно легче и телу, и душе, и просветлённее голове. Но так было до определённого дня – до дня, когда в воздух поднимался вертолёт и всё кружил и кружил над зонами отселения и отчуждения.* Происходило это обычно в конце недели. Если на этот день выпадало дежурство, на душе вдруг становилось тревожно. Мы, к сожалению, заметили не сразу, что именно в это время на организм нападает какая-то необычная вялость, – слегка и как-то необычно ломит плечи, слегка и как-то необычно крутит суставы, слегка и как-то необычно давит в затылок, – и всё бродили и бродили, тяжеловато переставляя, вдруг сделавшиеся слегка ватными ноги, по всё ещё лежащему мартовскому снегу, пассивно созерцая местный колорит и природу; а надо было бы лишний часок посидеть в это время на своём посту –

обеззараженном специальными препаратами. Но кто это мог знать. Это чуть позднее выяснилось, к концу нашей полуторомесячной командировки, что во всём виновата радиация. Как известно, над четвёртым, взорвавшимся реактором построили изоляционный саркофаг. Со слов осведомлённых людей – офицеров химзащиты, осуществлявших замеры радиации и проводивших дезактивацию территорий и помещений, саркофаг этот не мог бесконечно накапливать и хранить под собой радиацию, поэтому купол время от времени приоткрывали, чтобы его не сорвало. Делалось это в конце недели. Всё дело в том, что ветры в тех краях дуют весьма своеобразно. Несколько дней подряд с севера на юг – с Белоруссии на Украину, и только в конце недели в обратном направлении – с Украины на Белоруссию. В этот самый момент приоткрывался саркофаг и в воздух поднимался вертолёт, чтобы контролировать ситуацию. Вертолёт часто пролетал над нашими головами, иногда достаточно низко – так, что видны были лица пилотов. Эти лица я впоследствии разглядел сблизка, по телевизору. Пилоты получили в тех облётах огромное количество радиации. Они медленно умирали, нужна была срочная операция за рубежом – в Германии. Государство, пусть и развалившееся на части, пусть и ставшее беднее и слабее, обязано было обеспечить лечение своим героям. Но оно почему-то просило через экраны телевизоров посильной помощи у добрых людей… Общими усилиями пилотов отправили на лечение. К всеобщему сожалению, это лишь немного продлило им жизнь. И всё же продлило.

     Описываемая ситуация с саркофагом на первый взгляд странноватая. Как только ветер начинал дуть с юга на север – на Белоруссию, так и приоткрывали саркофаг. Среди нас тотчас пошли такие разговоры: «Вот оборзели хохлы! Травят бульбашей!». Знатоки тут же объяснили и эту ситуацию. На север от Припяти лесистое и болотистое Белорусское Полесье с малонаселёнными деревнями, жителей которых легче было отселить на новые места или защитить от радиации, чем густонаселённый юг – на юге двухмиллионный Киев, областные Чернигов и Житомир, множество других городов и городков.

     В ночное время, наоборот, мы обязаны были находиться, по инструкции, на посту, но каждый час должны были выходить на улицу: прислушиваться к подозрительным звукам, и присматриваться – не промелькнёт ли где огонёк. Обстановку сразу докладывали по рации передвижному офицерскому патрулю, колесившему на «УАЗике» от села к селу и дополнительно контролировавшему ситуацию на дорогах и на постах, а те, в свою очередь, докладывали дальше – по инстанции. На улицу обычно выходил, прислушаться и присмотреться, а затем и доложить обстановку по рации, мой друг и напарник по дежурству Роман – он был курящим и любил каждый часик подышать чистым воздухом с сигареткой в руке. Я в это время начал помышлять о писательстве. Был в задумчивости, вынашивал планы о фольклорно-историческом романе, который-таки написал двадцать лет спустя; иногда оживлялся и делал какие-то наброски для своих первых рассказов «Ольгина тайна» и «Маманя»; а между этими событиями читал Достоевского – я тогда впервые близко и вдумчиво соприкоснулся с великим мастером, школьные годы не в счёт – там было всё на скорую руку, поверхностно, по принуждению. Рано поутру, с рассветом, мы оба выскакивали на улицу и бодро разминались, готовясь к пересмене – и в это время частенько замечали в каком-нибудь краю деревеньки седой шлейф дыма, уверенно рвавшийся из печной трубы по кристально-чистому морозному пространству к самым небесам. Возмутителями спокойствия в основном были одинокие старушки и старички, ночами прокрадывавшиеся через леса и болота Полесья, по только им знакомым тропкам, в родные, милые их сердцу и душе деревушки, которые не хотели променять ни на какие удобные городские квартиры. Они хотели дожить свой век, несмотря ни на какую радиацию, на своей, с детства любимой земле – на которой они однажды родились, и в которую они хотели однажды уйти. Никакие уговоры и доводы не действовали. Специальным службам приходилось, зачастую, увозить их силой. На следующий день клубящийся дым мог вырваться из печной трубы уже в другом конце деревеньки. И так регулярно. Их увозили, а они возвращались.    

       Пока со мной был Роман, я был уверен – на службе всё в полном порядке. Он был неутомим и вездесущ. Всё успевал заметить, всё успевал проверить. Это ему было не в тягость, даже в радость. Поэтому он, сам того не подозревая, с удовольствием позволял мне лишний разок почитать, и лишний разок помечтать и попланировать о моих будущих литературных произведениях. Выходит и он, хоть и совсем чуточку, да причастен к тому, что я впоследствии стал писать и, в конце концов, пришёл к этому очерку.  

       С Романом мы вскоре, к сожалению, на некоторое время расстались. Он сильно повредил, по трагической случайности, руку, за полторы недели до конца нашей службы в зоне Чернобыльской АЭС и был госпитализирован. Вместо него мне дали в пару резервного, вольнонаёмного шофёра, прикомандированного к нашему подразделению, так как вызывать из училища на несколько дней резервного курсанта было слишком хлопотно. Вот тут-то мне и пришлось забыть в ночные дежурства про дела литературные. Новый товарищ был очень похож поведением на Романа – такой же активный и вездесущий. Он с удовольствием брал на себя инициативу, что могло бы по-прежнему позволять мне читать или писать. Ключевые слова: «могло бы по-прежнему…». Но этого не случилось. Его инициатива была такова, что он всегда хотел всё сделать как можно лучше, а надо было сделать просто – как надо. Всё сделать как лучше, обычно оборачивалось какой-нибудь несуразицей. То он разбивал стекляный пузырь на лампе «летучая мышь», пытаясь его до миллиметра очистить от сажи, и мы оставались из-за этого на всю ночь без света; то раздавливал лампочку в фонарике, пытаясь её отрегулировать так, чтобы поток света был как можно ровнее и ярче; то выводил из строя рацию, пытась её чётче настроить на нужную волну; то каким-то непостижимым образом нечаянно выбивал стекло в окне, и нам всю ночь было достаточно прохладно; то умудрялся плеснуть лишку керосина в печку при растопке – она взрывалась пламенем, и мы отчаянно её тушили, а затем всю ночь чихали и кашляли от гари; а то и просто терял что-то из вверенного снаряжения. Чего только стоит утеря, в третий день нашего совместного дежурства, штык-ножа! Человек гражданский скорее всего скажет: «Подумаешь?» Но человек служивший, знает, что такое утеря хотя бы одной-единственной стреляной гильзы или, скажем, шомпола от винтовки или автомата, не говоря уже о боевом патроне или штык-ноже. Всю смену потратили мы на поиски, исколесив немалое пространство и перещупав окоченевшими руками немалое количество сугробов. Слава Богу, было дневное дежурство. А искали мы, как можно догадаться, не там где надо. Штык-нож был совсем рядом. На этом моё терпение кончилось, я взял инициативу в свои руки. Мой напарник охотно согласился с этим и присмирел, но при этом научил меня играть в карты на деньги в дотоле неизвестную мне игру. На кон ставили по маленькой – по условной копеечке. Эта маленькая условная копеечка к концу ночной смены неожиданно вылилась в три реальных рублика* не в мою пользу. Но уже в следующее ночное дежурство я поднабрался опыта и отыгрался, со значительной прибылью. Мой соперник психанул, засобирался на улицу покурить и заодно принести из сарая дровишек, так как по его мнению в комнате стало холодать – на самом деле было совсем наоборот, мы только что проветривали помещение. Он налегке выскочил на улицу, в попыхах схватив только рацию и фонарик. Я отговаривать его не стал, пододвинул поближе «летучую мышь», выкрутил побольше фитиль, прислонился к стене, подложив под голову форменную шапку-ушанку, и стал читать. Читал, читал, и задремал. Да так крепко, что очнулся только тогда, когда за окном забрезжил рассвет. И тут дежурный офицер из мобильной патрульной группы ввёл в комнату моего посиневшего, колотуном дрожащего напарника. Только через час, отогрев его чаем и глотком спирта,* который каким-то чудом сохранился во фляжке у патрульных, мы узнали, что он, покурив на крыльце дома, при вполне приличном лунном освещении, беспечно бросил там рацию и фонарик и зашёл в сарай с пустыми руками. Когда он набрал дров и попытлся выйти, ему преградили путь неизвестно откуда взявшиеся во дворе волки, оскалив свои клыки. Так и проторчал он раздетым, на вполне зимнем мартовском холоде, около четырёх часов. А будь у него в руке рация, он тут же вызвал бы на подмогу патруль. Или, будь у него в руке фонарик, он посветил бы мне в окно, около которого я сидел. А уж я бы этих тварей!.. Честно говоря, сейчас не знаю, чтобы я делал – наверное испугал бы их горящими головешками дров из печки… Знатоки сразу стали утверждать, что это всего лишь одичавшие и мутировавшие в рост собаки. Это подтвердили патрульные, много колесившие по дорогам в зоне Чернобыльской АЭС, не верить которым у нас не было оснований – они видели крыс в рост зайца, зайцев в рост дворняжки, дворняжек в рост волка, а уж самого волка чуть ли не в рост телёнка. Вот такая зоология.

       Сколько мы получили радиации и сколько потеряли здоровья, никому до сих пор неизвестно. Единственное, что мы получили тогда за свой маленький подвиг – одну-единственную дополнительную зарплату, две дополнительных недели к отпуску и обследование у врача. Всё. Больше ничего и никогда. А ведь некоторые из нас уже заплатили за свои приключения в Полесье здоровьем и даже жизнью. Только из моей учебной группы – из двадцати пяти поехавших – трое, есть также ослепшие и оглохшие… А всего было десять групп. Каждые полтора месяца состав этих групп менялся.

       Была и более опасная зона – зона отчуждения. Я был на её границе и видел юных, щупленьких солдатиков срочной службы, в весьма полинялых бушлатиках, с грустными, подсознательно обречёнными лицами. Среди них процент серьёзно пострадавших ещё выше – они несли службу дольше и были к реактору ближе.

————————————————————————-

…вылилась в три рублика – Тогдашний рублик был ещё достаточно крепким, на него можно было сытно пообедать в столовой, даже с кружкой пива. Или купить в магазине 50 школьных тетрадей, или 100 коробок спичек, или 100 конвертов… И всего-то на один рубль.

…глотком спирта – Бытовало мнение, что алкоголь защищает от поступления радиации в организм человека, поэтому люди старались, у кого была возможность, немножко выпить перед выходом на службу (говорилось это на основании того, что после взрыва реактора в живых рядом с ним, вроде бы, остались только те, кто был сильно пьян).

Зоны отселения и отчуждения – 10-ти и 30-километровые, запрещённые для свободного доступа территории, подвергшиеся наиболее интенсивному загрязнению, более 40 Кюри на один кв. километр. Основными долгоживущими радионуклидами, обусловившими загрязнение, являются: Стронций 90 (Период полураспада – 29 лет), Цезий 137 (30 лет), Америций 241 (432 года!), Плутоний 239 (24 тысячи 110 лет!!!).

 

русская православная церковь заграницей иконы божией матери курская коренная в ганновере

О IF: Сергей Хоршев-Ольховский

Читайте также

Игорь Елисеев. Подборка стихотворений.

Дороги   В лесах российских нет глуши, и как себя, дружок, ни мучай, такой же, …

One comment

  1. ЗОНА Умолчания.Страшное и разрушительное ЧП мирового масштаба. Но еще преступнее факт его замалчивания. Благодарность автору за подробное и горькое воспоминание. Будьте здоровы!

    http://tvkultura.ru/video/show/brand_id/29006/episode_id/1296068/video_id/1466919/

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика