Integrationszentrum Mi&V e.V. – Mitarbeit und Verständigung

«МЫ, ЖЕНЩИНЫ…»

/Рассказики/

Вика и маникюрша

Перед нашим очередным отъездом из Питера раздался звонок.

— Здравствуйте, это вас беспокоит мама Дениса.

— Вы, наверно, не туда попали. Здесь нет никакого Дениса.

— Нет, вы меня неправильно поняли. Денис это муж Вики.

— Простите, но я и Вики не знаю.

— Ах, да нет, понимаете, Вика это двоюродная сестра Кати.

— Какой Кати?

— Ну Кати, жены Сережи.

Я поняла, что звонит мама мужа двоюродной сестры жены моего однокурсника, который живет в Лос-Анджелесе.

— Так вот, понимаете, я бы хотела передать Вике посылочку.

— Понимаете, в чем дело, я лечу совсем в другой штат.

— Но ведь страна-то та же самая! А вы понимаете, у Викочки будет ребеночек, и я всего лишь хотела бы ей передать ползуночки для будущего ребеночка.

— Ну хорошо. Давайте встретимся в метро. Но, кроме ползунков, я ничего не могу взять.

— Конечно, конечно, разве же я не понимаю!

В метро я ее сразу увидела. Она держала перед собой огромную коробку, завернутую в подарочную бумагу, с прилепленным сверху бантом. Я подошла и спросила:

— Что там?

Она улыбнулась и сказала:

— Там? Ползунки.

— А еще?

— Еще? Ну, еще чайник.  Вы понимаете, у Викочки была любимая маникюрша, и, когда я с вами поговорила, я ей позвонила, а она очень хотела Викочке что-нибудь передать, и она ей передала чайник, а ползуночки я положила в чайник.

Я взяла коробку, и до вечера мой муж таскал ее в рюкзаке, ходя по городу. К тому времени, как мы привезли коробку в Колорадо, бант с нее отвалился, а подарочная бумага разорвалась в клочья. Но мы ее отправили в Лос-Анджелес. И теперь у Вики в Лос-Анджелесе есть чайник. И ползунки.

Я по сей день не знакома с Викой, но уверена, что она очень хороший человек, раз ее так любила даже маникюрша.

 

Учительница из Могилева

В финал турнира прозы литературного фестиваля вышла учительница литературы из Могилева. В Лондоне она удивлялась всему.

— Какое страшное место – Гэтвик! Сплошные арабы, звери и негры!

— По-английски очень трудно говорить! Я и знаю-то всего две фразы: “хау ду ю ду” и “фэйсом об тэйбл”.

— Я так боюсь арабов. Вчера один разлегся у меня на кровати и не уходит!

— А как он к тебе в номер попал?

— Что значит – как? Я его пригласила.

В целом ей в Лондоне понравилось.

— Мне в школе говорили: не езди. Это евреи деньги свои еврейские отмывают. А тут ничего, даже и не все евреи.

Она рассказывала нам, как трудно преподавать литературу современным детям.

— Они мне говорят, что у Татьяны был климакс. Я теряюсь, не знаю, что на это ответить. Ведь я им любовь к прекрасному пытаюсь привить,  к Ахматовой, Цветаевой. Очень люблю из них ту, что с собой покончила, только путаю все время – которая.

На прощанье она всех угостила белорусским салом и сообщила:

— Завтра домой приеду, пойду в мэрию. Может, денег дадут за то, что я Белоруссию в Лондоне представляла.

И уехала в далекий загадочный город – Могилев…

 

Мы, женщины

На поэтическом фестивале ко мне подошла женщина и начала жать руку со словами:

— Спасибо, спасибо вам!  Жаль, не помню, как вас зовут, но мне так понравились ваши стихи!

Я сказала:

— Да что вы!

— Да, да! Они мне так близки. Просто как будто я писала. Вот если бы я писала, я бы то же самое и написала. Но я не пишу. У меня другие дела. А вы вот молодец, не ленитесь. Не ленитесь – и пишете! А другие ленятся. Мне очень понравилось.   Вы точно прочли мои мысли.

— А что же вам так понравилось?

— Как – что! Ваши феминистические стихи. Больше всего – феминистические.

— Феминистические? Но у меня не было никаких феминистических стихов.

— Как же не было!  А вот это: “Даю, даю, даю!” Очень феминистическое! Очень было приятно. Жаль, не знаю вашего имени.

Напоследок сказала:

— Пишите еще про нас, про женщин. Чтоб все знали, какие мы!

И удалилась.

 

Книжный магазин

В денверском книжном магазине муж искал книжку Чаадаева. Владелец магазина обрадовался:

— Чаадаева? На полках ее не найдете. Я ее сам все время перечитываю с тех пор, как поступила. Сейчас принесу.

Книжку он и в самом деле читал и перечитывал. По ней можно было даже проследить его меню. На страницах жирные пятна от котлет чередовались с красными пятнами от борща. Но скандалить с человеком, который перечитывает Чаадаева, было неприлично. Книжку мы взяли. В придачу к ней взяли еще целую стопку книг и словарей.

— 95 долларов, — сказал владелец.

Тут я увидела на прилавке «Азбуку».

— «Азбуку», пожалуйста, добавьте.

Он укоризненно на меня посмотрел:

— Добавлять я еще не научился. Придется сначала считать.

Долго щелкал на счетах и объявил:

— С «Азбукой» 83 доллара.

И, осмотрев стопку книг, сказал:

— Купили вы много. За это я вам могу продать книжку Василия Петухова со скидкой.
— А кто такой Василий Петухов?

— Как? Вы не знаете Василия Петухова! Вы же интеллигентные люди. Им вся Москва зачитывается. А я вам его продаю всего за доллар.

Он сунул мне книжку в мягкой обложке. Как только я ее открыла, страницы оттуда посыпались на прилавок.

Я сказала:

— Нет, эту книжку мы не возьмем.
Он обиделся:

— Подумаешь, страницы высыпаются! Да зачем они вам? Это ж такая книжка: прочитал и выбросил. Я читал. И всего за доллар.

Когда же мы наотрез отказались брать Петухова, он, вздохнув, сказал:

— Все равно, покупатели вы хорошие. Тогда вам полагается подарок. Что вы хотите в подарок, шариковую ручку или книжку Пушкина?

Мы уже давным-давно заказываем книги на интернете. А магазин, говорят, стоит на прежнем месте и работает. Как выживает — не знаю. Вспомнила я про него, когда на Брайтон Бич мы из любопытства зашли в книжный, где продавец тоже считал на счетах, а потом еще полчаса от руки переписывал названия купленных нами книг в какой-то засаленный журнал. На вопрос, зачем он это делает, ответил:

— Должен же я знать, что у меня было!

 

Я – еврейка!

Позвонила приятельница, дочь которой готовилась пройти бат-мицву:

— Скажи честно, ведь в глубине души ты настоящая еврейка?

Я сразу спросила:

— Что надо?

— Нужна твоя помощь. Не хватает человека читать благословения. С нашей стороны нужно четверо. Я нашла троих. Соглашайся. Иврита знать не надо. Все будет написано русскими буквами. Только прочитать. Ведь это не противоречит твоим принципам?

Я подумала, что никаких принципов у меня нет, и сказала:

— Хорошо. А когда я получу текст?

— Да в субботу. Мы же приглашены к вам в гости. Заодно и текст занесу.

В субботу она принесла диск, поставила его в проигрыватель, и с диска послышалось мелодичное пение: «Барух ата адонай элохейну мелех хаолам…»

Я спросила:

— Лена, что это?

Лена сказала:

— Это ваш текст.

— Но ты же говорила, что надо читать!

— Ну да, евреи все так читают, напевно.

От евреев следовало этого ожидать!

Я сказала:

— Лена, я не умею петь. Меня в первом классе выгнали из хора.

Но Лена была неумолима:

— Мы тебя уже записали. Раввин уже разучивает имена твоих родителей. Сейчас устроим небольшую спевку.

Услышав про спевку, остальные гости довольно быстро стали расходиться.  Остались Лена и еще одна общая подружка, тоже записанная на благословения. Мы начали спеваться под магнитофон, путаясь в словах. Дочка Лены послушала спевку, посмотрела на маму взглядом, полным ненависти, на нас смотреть  не стала вообще и вышла из комнаты. Моя дочка послушала с удовольствием и сообщила:

— Вас забросают гнилыми помидорами.

Лена объявила:

— Ерунда! Не забывайте, что вас будет четверо. Я договорилась еще с одной супружеской парой — знакомыми знакомых. Там муж очень хорошо поет.

— Это его жена тебе сказала?

— Нет, он сам. Главное — тренируйтесь пока.

С этого дня в моей жизни началась полоса кошмара. Каждый день по дороге на работу и с работы я выводила: «Барух ата адонай…» Ночью мне снилось, как меня выгоняют из синагоги, а сзади бежит моя учительница пения и кричит: «Чего вы от нее хотите? Она даже не в состоянии была спеть «Пусть бегут неуклюжи…!»

Наконец в очередную субботу наступил момент истины. На дрожащих ногах я подковыляла к раввину, от волнения несколько раз поцеловав молитвенник. Главный певец оказался на месте. И, как только я открыла рот, чтобы вывести свой заученный «Барух…», певец зарычал что-то нечеловеческим голосом, безбожно перевирая мотив, а заодно и слова. Мы пытались подпевать, но он как будто нарочно сбивал нас с толку, все время переключая тональность и ритм. В конце концов, уткнувшись в свой молитвенник и еще раз его зачем-то поцеловав, я спустилась в зал и с ужасом спросила у дочки:

— Ну, как я спела?

— Очень хорошо, — сказала дочка. — Тебя совершенно не было слышно.

На выходе ко мне подошла какая-то старушка и похвалила:

— Вы молодец! Просто молодец! На диете сидите?

Вернулось институтское ощущение: три дня не спишь не ешь, переживаешь, а потом на экзамен приходит пьяный преподаватель и всем ставит «пятерки». По крайней мере, экзамен сдан. Правда, задним числом, но сдан. Теперь, когда я остаюсь одна и включаю в ванной воду, я вывожу разложенное на три ноты «а» в конце «хатора-а-а» и удовлетворенно говорю себе, что не зря ходила с записью «еврейка» в паспорте. Я оправдала эту запись, наконец оправдала.

 

Наталья Резник (Колорадо, США).

 

русская православная церковь заграницей иконы божией матери курская коренная в ганновере

О Наталья Резник

Читайте также

Holger Schwenke 1

Сто одиннадцать лесов

/Переводы Мелиты Нойман и Иосифа Мокова/   So now, Losening the three last night. Takeing …

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Яндекс.Метрика